От редакции "Россия навсегда": Автор Евгений Юрьевич Сергеев — главный редактор интернет-портала "Народный журналист". Союз народной журналистики (Курск).

***

Учредительный съезд Партии Нового Типа. Тихо пробираюсь на задние ряды. Раскрываю пакет документов. Читаю. Потом, осматриваюсь.

Переполненный зал. Масса незнакомых мне лиц, людей, групп, — значит Центр, все это время, вел неведомую мне, последовательную, тяжелую работу. Привлекая, переубеждая, перетаскивая на свою сторону. Примирял, шел на уступки, искал компромисс, в чем-то себя ограничивал, что-то делал. Конструировал. Работал.

В зале деловитая, одухотворенная обстановка, движение, роение, чувствуется ток мысли, нервов, чувств, биение сердец. Все чего-то хотят от центральной фигуры на трибуне, — передо мной, в своем строгом, темно-синем костюме, стоит молодой, подтянутый, энергичный, широкоплечий сибиряк. Лишь серебро библейской седины выдает годы труда, мыслей, сомнений, борьбы с самим собой. Он, — центральная фигура. Все вопросы, замыслы, идеи, претензии, стекаются к нему, как к точке притяжения, гравитации, полюсу. Он много, долго, и очень складно говорит. Загораются табло графиков, цифр, таблиц, и вместе с ними ты падаешь в ту самую темную глубину осознания Катастрофы, которой лучше бы тебе и не знать.

Ритм голоса и фактов приводит тебя в ступор, в ярость, прикатывают тебя, как жертву, к точке бессильного и разрушительного бешенства. К желанию борьбы. Я слышу позади себя глухие, задушенные рыдания. Оборачиваюсь. Какая-то женщина, с побледневшим, осунувшимся лицом, прячет свои слезы за морщинистыми, пятнистыми ладонями. Но и соседи ее не лучше. У всех сжаты кулаки, играют скулы, желваки, глаза, как щели, лица, как маски, те самые маски, что проступают у каждого, кто хоть однажды воочию увидел бесстыдный лик Горгоны. "Выхода нет, нет", — стучит у меня смертельная мысль, — Его нет. Нам конец…" Но сильный человек продолжает говорить. И он говорит о Выходе, о Спасении, о Совести, о Мечте, о Долге. И чары спадают. Опадают, уходят. И приходит ясность. Ярость. Желание Труда. Предчувствие Победы. Непрошенные слезы катятся из глаз. Слезы Освобождения. Везде камеры. Зачем показывать свои чувства? Я надеваю темные очки. А слезы катятся… Льются…

Это его час. Он долго, очень долго к нему шел. По нему это видно. Он стоит, купаясь в лучах своей горькой и торжественной славы. Все видят его таким. Но не я.

Я помню ту, свою, судьбоносную, первую встречу с ним. Когда весь этот зал был лишь далекой, недостижимой мечтой. Миражом. Сном. Не явью. Порождением шекспировской Мап. Богини сна.

Это было поздней осень 2015 года. Я тогда впервые увидел его, — я, вынырнувший из своего курского сонного ада, бессмысленного и отупляющего, унизительного, чернорабочего труда, — это всё, что моя "благодарная" путинская Родина могла предложить мне в качестве награды за те две смертоносные бойни, что я принял на себя добровольно за нее и за ее интересы. Найденный моим святым другом,Волком Донбасса, на просторах свободного Интернета за свои, полные боли и разочарования посты и приглашенный на ту Конференцию в московский Дом Журналиста, я впервые тогда смог увидеть вблизи Сулакшина.

Тертый жизнью, жженый людьми, каленый злоязычием, резанный по горлу бритвой непонимания, прошедший искушение властью, не верящий самому первому впечатлению, придирчивый и суровый, настороженный и ищущий, — таким, я его увидел тогда. Очень, очень сложным человеком. Но потом произошло следующее: Он пригласил нас, — что-то там и где-то там значащих блоггеров, в свой кабинет и мы, как рыцари короля Артура уселись за круглый, светло-желтый, большой, деревянный стол. Мы, это Мигель Куд, — маленький, хрупкий, украинский беженец, со слабым и требовательным, капризным ртом обиженного ребенка. Растерянный, но упорный человек. Злая, жесткая, сухая былинка жизни.

Наташа Байкова, — ослепительная, холодная, белокурая красавица, — из той породы женщин, что могут или разрушить до основания твою жизнь, или, наоборот, сделать ее сказкой наяву. И все это под влиянием одного лишь, женского, мимолетного настроения. И один из, не буду говорить, какой и какого, редактор известного патриотического ВКашного паблика, — коренастый, мощный, похожий на священника приходской церкви, обстоятельный и чем-то смахивающий на есенинского поэта Клюева, русский публицист и мечтатель, с въедливым, недоверчивым, цепким и колючим, как листья агавы, взглядом.

Сулакшин сел напротив нас, за свой стол, и положив руку на вложенную в фоторамку фотографию пожилого, всего в орденах, ветерана, что стояла на его столе, тихим, но твердым голосом, произнес: — Я много чего в своей жизни сделал. Много чего добился. Но я не добился одного, — я не знаю, что я скажу своему отцу, — Там, когда предстану перед Судом, почему я, живя и коптя это небо, оставил нашу святую Родину в том состоянии, в котором она сейчас пребывает. Я не знаю, что я могу ему сказать. Я боюсь предстать, прямо сейчас. Я ничего не сделал. Я плохой сын. Меня, Там, не поймут. И поэтому, прямо перед вами, здесь и сейчас, я клянусь на этой фотографии своего отца-ветерана, что я не отступлю. Что я буду делать все, что от меня зависит, чтобы честно посмотреть ему в глаза. Это решено. И по другому, я не вижу ни себя, ни свой, оставшийся мне путь.

Меня будто ударило током. Я увидел перед собой Человека. И сразу же поверил ему. Те же самые мысли мучили и меня. Я просто не мог уйти Туда, зная, что мне нечего будет сказать своим дедам, пращурам, предкам. Я не мог, не хотел, не желал, оказаться слабее их, ниже, гаже, не мог посрамить их кровь и пустить коту под хвост всю ту неземную, небесную русскую любовь, что я, как их внук, как любимое дитя, получил когда-то от них, от этой Земли, от этого народа, от России, от Руси. Я должен был отдать им всем, свой непременный, жесткий, мужской долг. По другому же нельзя. Нельзя. Как бы не было страшно…

А еще мои удручающие учителя…

Мои бесконечные, меловые, выше человеческого роста, луганские позиционные траншеи. Определявшие, жить тебе дальше, или умереть. Отпустить тебя, или оставить с собой навеки. Эти учителя… Они научили меня безошибочно определять под ураганным артогнем и выматывающим, прицельным, автоматизированным уничтожением, — всю фальшь, браваду, пустое хвастовство или истинность и мужество. Правду, говорящую в человеке. В его поступках. В его взгляде. В его манере курить, есть тушенку или просто выдвигаться под огнем на позицию.

Я понял, что этот не бросит. Не сбежит. Не променяет золотую совесть на свинцовую, тяжкую, серую, под игом позора, бесчестную жизнь. Эта наука дорогого стоит. И эта наука мне подсказала, что человек не врет. Не играет. Не гневит Бога. Я понял это сразу. Как и всегда это обычно понимаю.

Потом, прошло много времени. Но эта клятва, стоит передо мной и сейчас. В этом зале. И я, сопричастник этой клятвы, ее немой свидетель, также сижу в этом зале. Голосую. И верю. И знаю. Что бы там нас не ждало впереди, я, все же, сидя здесь, скатывая этот камень русской лавины Освобождения, со всеми остальными моими товарищами, под нашу, неисчислимую гору трудов и печали, со всем нашим гражданским мужеством и гражданской отвагой, все же, делаю правое и правильное дело. И никто меня в этом не разубедит. Кто бы и что бы он — тот не говорил. Каким бы авторитетом, он не обладал. Как бы зло и бесчестно он не кусался. Да будет так. Правда, — за нами. Как и несчастная Россия. Она у нас одна такая. Милая, голубоглазая, любимая, девочка. Наша тонкая березка. За нее и под огнем постоять не грех…