Был ли Высоцкий антисоветчиком? Попытка исследования

Русранд 27.01.2018 8:18 | Творчество 322

Автор Рустем Ринатович Вахитов — кандидат философских наук, доцент кафедры философии Башкирского государственного университета, г. Уфа., исследователь евразийства и традиционализма, политический публицист.

Опубликовано в журнале «Юность» № 7–8 (667) за 2011 г.

Фото: «Одна затяжка навевает думы…» Владимир Высоцкий


Мне претит роль «мученика», этакого «гонимого поэта», которую мне навязывают… Я хочу поставить свой талант на службу пропаганде идей нашего общества, имея такую популярность… Я хочу только одного — быть поэтом и артистом для народа, который я люблю, для людей, чью боль и радость я, кажется, в состоянии выразить, в согласии с идеями, которые организуют наше общество.(Из письма В.С.Высоцкого секретарю ЦК КПСС П.Н.Демичеву, лето 1973 года)

1.

Образ Владимира Высоцкого прочно вошел в идеологический пантеон современной постсоветской России. Во всех СМИ обязательно отмечаются его день рождения (25 января) и день смерти (25 июля), по телевидению транслируются многочисленные фильмы о Высоцком, фильмы с его участием, отрывки из концертов, по радио звучат его песни. Выходят монографии о Высоцком, сборники его стихов. При этом все это приправляется определенным идеологическим ракурсом рассмотрения его биографии и творчества. Суть этой идеологемы вкратце такова. Высоцкий якобы был убежденным антисоветчиком и антикоммунистом, он, мол, неустанно клеймил советскую власть в своих стихах, песнях, в актерских выступлениях. Идеалам советского официоза он противопоставлял ценности свободы, демократии.

Советская власть ему отвечала тем же: Высоцкого травили в газетах, не принимали в творческие союзы, не печатали его стихи, не выпускали книги, часто запрещали ему играть в кино те или иные роли, «вырезали» из фильмов песни, которые он специально писал к ним. За всю его жизнь в СССР было выпущено лишь несколько пластинок-миньонов, ни один из более чем тысячи его концертов не был официальным легальным концертом с афишей, все они проходили под видом встреч актера со зрителями. КГБ следил за ним, донимал его звонками и вызовами, фабриковал против него уголовные дела, обвиняя то в изнасиловании малолетней, то в экономических преступлениях. Во многом вследствие этого прессинга и морального давления Высоцкий сначала стал пить, а затем употреблять наркотики, что и привело его к преждевременной смерти. Но затем, когда эта деспотическая власть рухнула и в России установилась демократия, справедливость восторжествовала: книги Высоцкого стали выходить массовыми тиражами, песни — звучать с экранов телевизоров и из динамиков радио, посмертно ему было присвоено звание народного артиста России и присуждена Госпремия, ему поставлены памятники, в честь него названы улицы.

Интересно заметить, что сегодняшние антисоветские идеологи иногда слово в слово повторяют обвинения против Высоцкого, которые выдвигались советским официозом, клеймившим певца и поэта как «не нашего» автора, поющего «с чужого голоса» (были такие штампы в советской журналистике). Сам Высоцкий резко возражал против приписывания ему антисоветчины и «чуждого мировоззрения», о чем он прямо написал в открытом письме секретарю ЦК КПСС П.Н.Демичеву в 1973 году (это для него была единственная возможность ответить на травлю в газетах, развернутую против него в конце 1960-х, поскольку его ответы на статьи-доносы не напечатала ни одна из газет, отметившаяся шельмованием певца). Но ни вчерашним блюстителям чистоты советской нравственности, ни сегодняшним ниспровергателям всего советского (парадокс, но часто это одни и те же люди, виртуозно перестроившиеся вслед за господами Ельциным и Яковлевым) не было и нет дела до мнения самого Высоцкого.

Что ж, попытаемся разобраться в вопросе: был ли Высоцкий антисоветчиком?


2.

Вопрос этот, по сути, распадается на два вопроса: был ли антисоветчиком сам Владимир Семенович Высоцкий и является ли антисоветским его творчество, прежде всего песенное, которое и оказывало громадное влияние на массы (его стихи и прозу знал ограниченный круг знакомых ему людей, прежде всего из московской богемы времен застоя).

Это два разных вопроса. Мировоззрение автора и дух его творчества не связаны столь прямолинейно, как хотелось бы некоторым скорым на суждения критикам… Это блестяще показал выдающийся советский философ-эстетик М.А.Лифщиц в своих работах, критикующих примитивный социологизм раннего советского литературоведения. Он доказывал, что творчество — сложнейший феномен, который невозможно считать просто производной психологических особенностей автора или стереотипов социального окружения, в котором он сформировался как личность.

Настоящий творец тем и ценен, что перерастает рамки своего класса и сословия, становится понятен и близок всем членам общества независимо от социального происхождения, выступает выразителем национальной жизни и культуры. Уже не так важно, что считает он сам, ведь он превратился в рупор своего народа, выразителя его особенностей, раздумий, чаяний.

Так, Лев Толстой, будучи помещиком и дворянином, что неизбежно наложило отпечаток на его личность, в своих романах выразил настроения, чувства русского крестьянства, в интересах которого сконцентрировалось все самое лучшее, что было в тогдашнем русском обществе (эту мысль впервые высказал В. И. Ленин в знаменитой статье «Лев Толстой как зеркало русской революции», Ливщиц лишь подвел под нее теоретическую базу). Действительно, взгляды самого Толстого или толстовство — это одно, на них лежит печать богоискательства, которое было столь популярно в кругах интеллигенции рубежа веков (в этом смысле Толстой предвосхитил декаденствующее антицерковное христианство Серебряного века). Дух его романов — совсем другое, там толстовством и не пахнет, там предчувствуется превращение народа в историческую силу, в главнейший фактор исторического развития, это и произойдет в 1917–1920-х годах, когда народ сметет аристократо-буржуазную надстройку и станет строить «общество победившего третьего сословия» российского образца.

Все это в полной мере касается и Владимира Высоцкого. И дело не в оценке его творчества как гениального — это спорный, неоднозначный вопрос, который трогать сейчас не стоит. Дело в том, что отличие Высоцкого от других бардов той эпохи очевидно, оно осознавалось самим Высоцким и неоднократно звучало в его оценках бардовской песни.

Все другие певцы-поэты — от Окуджавы и Галича до Кима и Кукина — были «интеллигентскими бардами» (кстати, это общепринятый термин, попавший даже в интернет-энциклопедии). Не потому, что они принадлежали к полуоппозиционной интеллигенции по происхождению и по образу жизни, а потому, что в своих песнях выражали ее и только ее мировидение, настроения, интересы. Они, так сказать, были классовыми интеллигентскими авторами. Высоцкий же не был только им. Кроме интеллигенции Высоцкого знали и любили и другие, остальные слои советского общества — от партноменклатуры до рабочего класса и люмпенов. И уж конечно, повторюсь, рабочие и бичи любили Высоцкого не за то, за что его любили актеры с «Таганки» и участники «Метрополя», и находили они в его песнях совсем другие смыслы, нежели Новодворская и Сванидзе. И это как раз и есть свидетельство того, что через песни Высоцкого говорила не московская интеллигентская богема, а сам советский народ, коль скоро этот народ и узнавал себя в этих песнях. Причем это был, конечно, не народ пропагандистских плакатов, повестей и фильмов (такого народа нигде не существовало, кроме как в умах идеологических работников), а народ настоящий, живой, противоречивый, могущий выпить, а могущий и завод раньше срока построить, ругающий власть и за нее же готовый на амбразуры…

Именно поэтому нужно различать взгляды человека Высоцкого, которые неизбежно были связаны с ценностями его ближайшего социального окружения, и то мировоззрение, которое содержится в его песнях и стихах.


3.

Человек Владимир Высоцкий, безусловно, исповедовал достаточно либеральные взгляды. Он был убежденным антисталинистом. Марина Влади свидетельствует, что он открыто выражал свою нелюбовь к Сталину: когда на их свадьбе, которая проходила в Тбилиси, один из грузинских гостей предложил выпить за генералиссимуса, Высоцкий демонстративно отказался. Он осуждал ввод советских войск в Чехословакию в 1968 году и из-за этого даже поссорился с отцом. Он отрицательно отнесся к вводу наших войск в Афганистан (впрочем, тут сыграл роль эмоциональный фактор: в это время Высоцкий был в США, и по американскому телевидению крутили видеоряд с выжженной напалмом афганской деревушкой и обезображенным трупом девочки как пример «зверств советского империализма». Высоцкий был просто вне себя от возмущения).

Высоцкому не нравилась идеологическая цензура в СССР, от которой он постоянно страдал. Ему не нравилось вмешательство спецслужб в личную жизнь, что он также испытал на себе (ему постоянно звонили и предостерегали от определенных поступков, кураторы из КГБ считали возможным ему советовать, с кем ему дружить, а с кем — нет, его запугивали, следили за ним). Ему не нравилось, что выезд за рубеж советских граждан связан с такими трудностями (безотносительно к тому, что сам он в этом плане обладал большой свободой). Его возмущало, что за рубежом советским запрещалось общаться с бывшими советскими гражданами, выбравшими эмиграцию.

Он не был доволен зарплатами актеров в театре (сам он получал на «Таганке» 150 рублей в месяц при средней зарплате в СССР в 120 рублей) и низкими ставками на гастролях. Он считал, что певец, могущий собрать тысячную аудиторию и работающий перед ней по четыре-пять часов на износ (часто после концертов Высоцкий падал от изнеможения, пальцы его были в крови, а струны гитары порваны), должен получать соответствующее вознаграждение. Как и большинство советских интеллигентов, он вообще считал, что умственный труд в СССР оплачивался слишком скудно.

Побывав в Европе и в США, он пришел к выводу, что кое-что можно позаимствовать у Запада. Его не могло не подкупить, что там свободно выходили его книги и диски (только во Франции и в США при его жизни вышло тридцать девять больших дисков с его песнями, тогда как в СССР, напомним, — всего лишь шесть миньонов с тремя-четырьмя песнями в каждом), что популярный певец хорошо зарабатывает (по словам его импресарио эмигранта Шульмана, в 1979 году за неофициальные концерты в США Высоцкий получил более тридцати тысяч долларов — чудовищную для советского артиста сумму). Его привлекали и западный уровень жизни, западная техника, комфорт: он любил иностранные машины, одежду, сигареты и сокрушался, что в СССР не производится продукция того же качества.

В общем, его взгляды были типичны для человека того среза советского общества, к которому он принадлежал. Таких же взглядов придерживались его друзья — артисты с «Таганки», литераторы круга «Нового мира» и «Юности», свободные художники Москвы и Ленинграда, тысячи советских интеллигентов…. Это был обыкновенный «советский либерализм».

Но от советского богемного бытового, кухонного и гостинного либерализма до антисоветчины — пропасть. Прежде всего, антисоветизм — это публично заявляемая, продуманная и проводимая в жизнь политическая позиция. Людей, ругающих власть, недовольных теми или иными ее инициативами, высмеивающих руководство и начальников, в СССР было много (уж никак не меньше, чем в современной России), и не только в столицах и в среде интеллигенции. Практически каждый советский человек когда-нибудь да травил анекдоты о Брежневе на кухне в кругу друзей, возмущался порядками в стране. Но сознательных антисоветчиков, которые отринули советскую идеологию и встали на путь прямой борьбы с советским государством в связке с геополитическими противниками этого государства, было очень мало. На весь СССР и сотни две не набралось бы. Их называли «диссиденты», их имена были на слуху, о них писали советские газеты и говорили западные радиоголоса. Показательно, что Высоцкий всегда от них публично отмежевывался.

В интервью американскому телевидению он прямо сказал: «Я — не диссидент, я — актер». В знаменитом письме к Демичеву написал: «Мне претит роль „мученика“, этакого „гонимого поэта“, которую мне навязывают». И это было никаким не лукавством, как кажется некоторым сейчас, а чистой правдой. Высоцкий никогда не встречался и не пытался встретиться с лидерами диссидентов — Сахаровым, Солженицыным, Боннэр, хотя, в принципе, возможности для этого у него были. Только однажды в Париже он пришел на вручение премии Андрею Синявскому, но не потому, что тот был «борцом с системой», а в силу того, что тот был его бывшим преподавателем в школе-студии МХАТ. Встречался он в Нью-Йорке и с Иосифом Бродским, но в частном порядке, как с поэтом, мнением и оценкой которого дорожил.

Высоцкий никогда не участвовал в демонстрациях диссидентов, не подписывал их воззвания и письма в их защиту. В своих публичных выступлениях и в СССР, и за рубежом он никогда не допускал антисоветских и антикоммунистических высказываний. После перестройки были обнародованы факты слежки за Высоцким агентов КГБ в США, они в своих донесениях в Москву даже удивлялись сдержанному и лояльному тону Высоцкого.

Высоцкий чурался диссидентов вовсе не из страха за благополучие своего жизненного мирка, который преследовал его товарищей по цеху, имеющих гораздо больше благ от государства, вроде официального фрондера Е.Евтушенко. В сущности, что могли власти сделать с Высоцким, если бы он даже пошел по антисоветской дорожке? В 1970-е годы за это уже не расстреливали. Посадить в тюрьму или психушку или даже просто уволить с работы и оставить без средств к жизни не дали бы круги, поддерживавшие его на Западе, одна Марина Влади как председатель общества советско-французской дружбы и член ФКП могла бы устроить такой международный скандал… Да и в СССР его поклонников в высших эшелонах было немало — вплоть до Андропова и Щелокова, и они бы смогли спустить на тормозах самое суровое решение…

Исключить из партии Высоцкого было нельзя: он в ней не состоял. По той же причине его нельзя было исключить из Союза писателей, лишить званий и наград, доступа в спецраспределители и элитные дома отдыха. У него и так этого никогда не было. Запретить его печатать также было невозможно — Высоцкого и так не печатали, за всю жизнь вышло лишь одно искореженное стихотворение в альманахе «День поэзии». Слава Высоцкого распространялась через неофициальные, любительские магнитофонные записи — но нельзя же было заставить всех советских людей избавиться от магнитофонов… Итак, не из страха за свое благополучие Владимир Семенович Высоцкий не поддерживал диссидентов. Он этого не делал по идейным соображениям. Понимаю, что сегодня в это трудно поверить, но в 1970-е годы в СССР либералы вовсе не были поклонниками фон Хайека и Бжезинского. Советский либерал 1970-х годов, типичное «дитя ХХ съезда», был сторонником «социализма с человеческим лицом», то есть конвергенции, соединения отдельных черт социализма и капитализма. Идеал рисовался ему в виде обновленного советского общества, где широкие социальные гарантии, плановая в главнейших областях экономика, власть партии сочетались бы с элементами западной демократии, свободными выборами в советы, гласностью, свободой выезда за рубеж, легальным мелким предпринимательством и хозрасчетом.

Все это очень напоминало идеи ленинского нэпа и прямо обосновывалось ссылками на Ленина и его наследие. В сущности, если оставить в стороне антисталинизм тогдашних советских либералов, их программа во многом совпадала, скажем, с программой нынешних конструктивных левых, например КПРФ.

Высоцкий был как раз таким демократическим социалистом. Он, конечно, не был правоверным марксистом-ленинцем и вообще, видимо, не был силен в марксистской теории, но человеком левых возрений он, безусловно, был (и именно это он и имел в виду, когда утверждал в письме к Демичеву: «…хочу… быть поэтом и артистом для народа… в согласии с идеями, которые организуют наше общество»). Он искренне сочувствовал творцам Октябрьской революции, когда играл в спектакле «Десять дней, которые потрясли мир», и его современникам это было очевидно. В 1968 году он вместе с другими актерами, игравшими в фильме «Интервенция», подписывает письмо, где они пытаются убедить начальство, что фильм лишь воплощает ленинское понимание революции как праздника трудящихся, и нет оснований сомневаться, что это не так. В 1976 году, отвечая на неофициальную анкету, Высоцкий указал, что самой выдающейся исторической личностью он считает Ленина, и на протяжении всех оставшихся лет он никогда не отказывался от этих своих слов. Он и Сталина не любил в духе идей ХХ съезда, считая, что Сталин исказил ленинское наследие, погубил свободный демократический социализм, и тому есть много подтверждений.

Наконец, его поведение за рубежом говорит о его политических взглядах само за себя. Он избегал там контактов с «правыми» антикоммунистическими политиками, которых так любят наши диссиденты и антисоветчики. Среди его друзей были сплошь «левые» (такова была и его жена Марина Влади, которая стала активистской левого движения в 1950-е годы, задолго до встречи с Высоцким). Он участвовал в мероприятиях французской компартии, выступал на ее митингах и фестивалях. Один из самых прочувствованных откликов на его смерть выпустила на Западе газета французских коммунистов «Юманите».

Нужно при этом подчеркнуть, что Высоцкий не любил леваков, левых радикалов. Он резко отрицательно отзывался о французских «новых левых», участниках мая 1968-го, об итальянских «Красных бригадах», зло высмеивал Мао Цзэдуна — кстати, кумира западных леваков. В то же время он иронически относился к Анджеле Дэвис, к компартии США, которая, в отличие от ФКП, твердо следовала указаниям из Москвы, не отклоняясь ни вправо, ни влево от линии ЦК КПСС. Из этого вполне понятны действительные политические симпатии Высоцкого, которые он, конечно, по цензурным соображениям прямо не высказывал. Высоцкий чурался и левого экстремизма, и державного национал-коммунизма советского образца, он был умеренным социалистом в духе еврокоммунизма. Он считал, что такой умеренный демсоциализм вполне может стать и идеологией СССР и что он ничуть не противоречит устоям советского общества.

При этом Высоцкий был твердым советским патриотом, даже невзирая на свои разногласия с идеологами и правителями СССР. С этим было связано еще одно очень важное его разногласие с диссидентами. Дело в том, что советские диссиденты открыто занимали в «холодной войне» позицию врагов СССР. Они могли именовать себя патриотами, но Россия, которую они «любили», уже или еще не существовала в действительности (для националистических диссидентов Шафаревича и Солженицына это была дореволюционная царская Россия, для либеральных диссидентов Сахарова и Буковского — гипотетическая постсоветская демократическая Россия). Реальная, настоящая Россия, существовавшая тогда под названием СССР, не признавалась ими Родиной, которую нужно любить и защищать, несмотря на отношение к ее политическому руководству. СССР им представлялся неким «социальным уродцем», плодом чудовищного социального эксперимента, который нужно уничтожить во что бы то ни стало, и если Запад готов оказать в этом помощь, то ею нужно воспользоваться. Академик Сахаров из своей горьковской «элитной ссылки» обращался с письмом к немецкому писателю Беллю, где призывал Запад размещать в Европе побольше ядерных ракет, нацеленных на СССР. Солженицын из «вермонтского далека» рассуждал о том, что и власовцы были хороши, коль они боролись против Советов. Такая позиция для Высоцкого была неприемлемой, об этом свидетельствует отношение Высоцкого к вопросу собственной эмиграции.

Высоцкий часто выезжал за рубеж — бывал в Париже, Мадриде, Риме, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке. Он вполне мог остаться там, как это делали тогда многие представители творческой интеллигенции, получившие возможность выехать за границу. Шла «холодная война», и на Западе охотно принимали советских невозвращенцев — без проволочек предоставляли им гражданство, работу на «радиоголосах», хорошие гонорары. Соблазн был велик. Но Высоцкий, которому было на что озлобиться после многих лет замалчивания и даже открытой травли в прессе, остался верен обещанию, которое дал еще в своей ранней песне-отклике на слухи о его эмиграции:

Я смеюсь, умираю от смеха.
Как поверили этому бреду?
Не волнуйтесь, я не уехал.
И не надейтесь — не уеду.

В интервью программе «60 минут» американского телевидения Высоцкий подтвердил это и объяснил свой отказ эмигрировать: «Я уезжаю уже четвертый или пятый раз и всегда возвращаюсь. … Я люблю свою страну и не хочу причинять ей вред. И не причиню никогда (курсив мой. — Р.В.)».

То есть Высоцкий прекрасно понимал, что его эмиграция на Запад станет мощным оружием в пропагандистской войне Запада против СССР. Он не желал врагам СССР дать в руки такой козырь. Высоцкий, в отличие от Сахарова и Солженицына, открыто занял в «холодной войне» место не по ту, а по эту сторону, остался советским патриотом. В то же время, видимо, он считал себя неким «вестником мира и разрядки», он желал наладить отношения между СССР и теми кругами на Западе, которые были настроены скорее дружелюбно, чем враждебно к стране реального социализма, хотя и не хотели превращаться в марионеток политики Кремля и оставляли за собой право критиковать те или стороны советской жизни. Имеются в виду как раз круги умеренных социалистов, еврокоммунистов.

Видимо, это желание Высоцкого выполнить неофициальную дипломатическую миссию встретило сочувствие у некоторых группировок в политической элите СССР. Именно они и дали «добро» на женитьбу полуоппозиционного актера и барда на западной еврокоммунистке и на поднятие перед ним «железного занавеса». Но сам факт этого только лишний раз доказывает, что Высоцкий не был антисоветчиком. Убежденного антисоветчика нельзя использовать в таком качестве, не смогли же гэбисты заставить Солженицына стать «вестником разрядки». Солженицын был сознательный и принципиальный враг советской власти, он желал как можно большего вреда СССР и поэтому ни за что не хотел своими действиями улучшать имидж Советского Союза и укреплять его международное положение. Высоцкий же согласился и сделал для этого все, что от него зависело.

Здесь не время и не место оценивать политические взгляды Высоцкого, хотя отношение к ним может быть разным (лично я, например, вовсе не сочувствую евросоциализму). Но очевидно одно: Высоцкий не только не был антисоветчиком, он был убежденным советским патриотом.

«Больно мне за наш СССР»


4.

На первый вопрос мы ответили, теперь обратимся ко второму. Напомню, он звучал так: было ли творчество Высоцкого антисоветским. Причем мы оговаривались, что творчество автора напрямую не связано с взглядами, которые типичны для его социальной среды и которые высказывает он сам. В этом смысле тот факт, что Высоцкий как личность вовсе не был антисоветчиком, а, напротив, был патриотом СССР, хотя и не во всем соглашавшимся с советской идеологией, ничего не доказывает. Человек Высоцкий мог говорить одно, а творчество его — пропагандировать другое. Как же доказывают свое мнение те, кто считает, что творчество Высоцкого антисоветское?

Прежде всего это делают, в соответствующем духе интерпретируя те или иные строчки Высоцкого. Пример такого обращения с текстами поэта можно найти у современного музыковеда Ф.Раззакова. Из строчек «Гололед! — и двуногий встает / На четыре конечности тоже» Раззаков делает довольно неожиданный вывод, что Высоцкий здесь… сравнивает русского человека с животным. Из строчек «Наизусть читаем Пушкина, / А кругом космическая тьма» из песни «Марш космических негодяев», в которой описываются космические пираты будущего, Раззаков заключает, что Высоцкий… обвинял советскую систему в том, что она гордится грамотностью своих граждан, а окружена тьмой… Показательно, что Раззаков при этом демонстрирует слабое знание текстов Высоцкого, в своей статье он утверждает, что это отрывок из песни «В далеком созвездии Тау-Кита», конечно, сей факт не добавляет доверия его «анализу». Кроме того, Раззаков забывает упомянуть, что куплетом раньше космические пираты поют: «Наизусть читаем Киплинга…», хотя у него был такой подходящий случай обвинить Высоцкого в очернении не только советской, но и британской действительности…

Если говорить серьезно, перед нами довольно сомнительный метод анализа текстов. При наличии заранее имеющегося твердого мнения об авторе и достаточно буйной фантазии с помощью этого метода можно доказать что угодно… Допустим, я вбил себе в голову, что Агния Барто была ярой антисоветчицей и коварно вливала яд хитро закамуфлированной антисоветской пропаганды в свои известные детские стихи. Расчет был ужасен и прост: это же дети, они еще не понимают смысла стихов, но запоминают их, когда же они вырастут, антисоветизм будет в них сидеть на уровне бессознательного.

Возьмем, например, четверостишие про бычка, который идет и качается. Бычок — это, конечно, простой советский пролетарий-трудяга, который цинично сравнивается с рабочей скотиной. Качается он оттого, что на советских предприятиях под красивые словеса о трудовом энтузиазме из пролетариев выживали последние соки, изнуряя их авралами и субботниками. Его жизнь коротка и трагична, «доска судьбы» кончается, ему суждено «сейчас упасть», погибнуть в расцвете лет, не увидев вдоволь отдыха, сна, не вкусив простого человеческого счастья…

Чушь? А я ведь лишь придал немного пародийного оттенка тому методу, при помощи которого Раззаков выуживает из стихов Высоцкого якобы имеющийся там тайный антисоветизм.

Более серьезны обвинения, которые выдвигали против Высоцкого некоторые критики в советские времена. Так, в статьях с показательными названиями «О чем поет Высоцкий?», «С чужого голоса», которые буквально посыпались на певца и поэта в конце 1960-х, повторялись на разные лады мысли, которые можно вкратце свести к следующему: Высоцкий в своих песнях изображает лишь темные стороны советской действительности — жизнь зэков, алкоголиков, забывая о других ее светлых сторонах — о честных трудящихся, о самоотверженных комсомольцах и коммунистах, которых воспевает официальная советская песня. Герои Высоцкого говорят на жаргоне, а не на литературном языке, часто ругаются, смеются над советскими лозунгами. Итак, Высоцкий искажает нашу действительность, внушает своим слушателям, что в ней нет ничего хорошего, повторяя все то, что уже давно говорят враги советской власти за рубежом и к тому же высмеивает нашу идеологию, ценности советского общества. Очевидно, что Высоцкий — антисоветчик, только нужно разобраться, занимается он этим по недомыслию и глупости или он сознательный враг советской власти. От этих обвинений пародией не отделаешься. За ними стоит целая теоретическая концепция, своеобразно трактующая смысл и назначение литературы.

Эта концепция очень популярна среди склонных к ханжеству чиновников, любящих всех поучать, а также среди простых наивных людей, которые в силу слабого эстетического развития и недостаточного гуманитарного образования не так хорошо разбираются в специфике литературного творчества. Правда, они редко высказывают ее связно, но мы сделаем это за них.

Согласно этой концепции, главное предназначение литературы — нравственное. Конечно, литература должна в меру развлекать читателя, в меру очаровывать художественными ухищрениями, но все это второстепенно и подчинено наиболее важной функции — воспитанию. Общество должно стремиться сделать своих членов и особенно молодежь лучше, добрее, вежливее, трудолюбивее, целеустремленнее, отвадить их от лени, праздности, погони за удовольствиями и других пороков. Конечно, можно и нужно просто внушать людям нравственные нормы, это и делают учителя в школах, преподаватели в вузах, главы семейств и должны делать СМИ, государственные органы. Но просто слушать заповеди морали скучно. А вот если их облечь в занимательную форму — рассказ с захватывающим сюжетом, снабдить словесными украшениями, метафорами, рифмой, то совсем другое дело — воспитательный процесс идет столь же эффективно, сколь незаметно.

Стихи и песни Высоцкого, безусловно, не отвечают такому пониманию литературы. Ведь с точки зрения этой концепции автор должен изображать в своих произведениях только высоконравственных безупречных людей как примеры для подражания, а если он изображает пьяницу, распутника, преступника, то нужно показать, что такое поведение ни к чему хорошему не приводит, что «скользкая дорожка» ведет к падению и гибели и тот, кто по ней пошел, сам потом раскаивается в этом. Короче, в рамках этой теории отрицательные типажи в произведениях литературы возможны лишь, если эти произведения содержат мораль, предостерегающую читателя от подражания таким типажам. Именно этого и ждали от Высоцкого советские ревнители строгой морали. А он не только не оправдал их ожиданий, он строил сюжеты своих песен как бы издеваясь над такой «теорией литературы». Возьмем его известную раннюю песню «Я был слесарь шестого разряда». Там описывается рубаха-парень, который является высококвалифицированным слесарем и потому хорошо зарабатывает: «Получал я всегда сколько надо / — И плюс премию в каждый квартал», но не отличается высокими нравственными качествами. Большие деньги он тратит на то, чтобы пить, гулять и изменять оставшейся в Рязани невесте с «шалавами в Москве». Но он сурово наказан за пьянство и разврат:

«Вижу я, что здоровие тает,
На работе — все брак и скандал…»

Он выгоняет шалав без слов, и ему сразу же становится лучше. Слушатель — сторонник моралистического понимания искусства — ждет ожидаемой развязки: обращения к трезвой жизни, женитьбы, семейной и трудовой идиллии, а получает словно пощечину — совершенно противоположное:

«Если б знали, насколько мне лучше.
Как мне чудно, хоть кто б увидал!
Я один пропиваю получку
— И плюс премию в каждый квартал!»

Песня написана для того, чтоб посмеяться над теми, кто видит в литературе одну лишь воспитательную функцию. Действительно, такой взгляд на литературу, в определенные эпохи даже очень популярный (например, в XVIII русская литература была чрезвычайно назидательной), все же очень узок и однобок. Произведения литературы — это не приправленные красивостями нравственные поучения. Сводить их только к этому так же глупо, как требовать от литературы, чтоб она в занимательной форме популяризировала новейшие научные открытия. Между прочим, такая отрасль литературы есть, называется она научно-популярная литература, но к художественному творчеству она не имеет прямого отношения. Чем лучше произведение научно-популярной литературы выполняет свое прямое предназначение — в понятной упрощенной форме излагать научные концепции, — тем меньше в нем от истинной художественной литературы. То же самое можно сказать и о морализаторской литературе.

Люди старшего поколения помнят, что в СССР было много литературной продукции такого рода — о передовиках производства, ударницах-доярках, летчиках-героях, в них все было правильно и нравственно, герои вели безупречно моральный образ жизни, говорили на правильнейшем литературном языке. Эти произведения в изобилии содержали в себе все то, в отсутствии чего суровые критики упрекали произведения Высоцкого. Их хвалили критики, авторам вручали премии, давали медали. Вот только читать их было скучно, и они так и оставались пылиться на полках магазинов и библиотек. То есть даже с точки зрения морализаторов свое предназначение они не выполняли — никого не вдохновляли образцами высокой морали.

И наоборот, можно привести множество настоящих высоких произведений литературы, вошедших в пантеон мировой классики, которые совсем не отвечают требованиям, предъявляемым к литературе морализаторами. Так, в «Ревизоре» Гоголя практически нет положительных персонажей, одни взяточники, пьяницы, казнокрады, сплетники, развратники, лицемеры. Иногда в качестве такового пытаются выставить слугу Хлестакова Осипа, это очень удобно для идеологического анализа — мудрый народ противостоит загнивающему дворянству, но это все же натяжка. Ведь и Осип вслед за своим хозяином обманывает руководителей городка, чиновников, прислугу, пытаясь извлечь из их непрозорливости личную выгоду. Только желания у него попроще: наесться побольше каши и щей, получить у господ монетку в кулак, да и поумнее он своего хозяина, понимает, что обман скоро раскроется. Но где это и когда ум считался нравственным достижением?

Итак, нет у Гоголя примеров для подражания, нет и наказания порока и морали в конце. Ясно, что такой ушлый чинуша, как городничий, снова наскребет деньжат и откупится от настоящего ревизора. А не откупится, так пришлют на его место такого же самодура и ворюгу… Что же касается Хлестакова, то он вообще увильнул безнаказанным… Да и саму ошибку нельзя рассматривать как наказание за грехи чиновников: это ведь просто случайность, стечение обстоятельств, они это так и воспринимают и ничуть не раскаиваются в своих бесчинствах, а лишь винят себя за доверчивость. С точки зрения морализаторской теории литературы «Ревизор» Гоголя — сплошное очернение действительности императорской России (кстати, именно так он и воспринимался многими современниками, и не только читателями и зрителями, но и критиками). Однако бесспорно, что это одно из талантливейших произведений русской литературы.

Здесь не место и не время поднимать сложный философский вопрос о сущности искусства. Замечу только, что в русской классической традиции укоренилась совершенно другая концепция литературы, которая видит в ней своеобразное «человековедение», познание человеком себя, глубин своей души, смысла своей жизни, раскрытие внутренней красоты, гармонии человека, но, конечно, не рациональными, а художественными методами. Причем для русской классической литературы как раз характерен интерес не только к героям, совершенным во всех отношениях — и в умственном, и в нравственном, и в физическом.

Русская классическая литература главным образом обращена к простому маленькому человеку, не столь талантливому, не столь умному, не столь удачливому, лишенному безупречного эстетического вкуса, не всегда даже чистоплотному в нравственном отношении. Он где-то комичен, но несмотря на это он тоже человек, достойный любви, уважения. Здесь видна преемственность между русской литературой и христианской традицией, которая призывает в любом даже падшем и жалком человеке видеть Образ Божий. Собственно Высоцкий исходил из этого, восходящего к русской классике понимания литературы. (Высоцкий вообще классический автор, что прошло мимо внимания его хулителей, недаром же он так боготворил Пушкина и держал на письменном столе его посмертную маску.) Герой песен Высоцкого, каждая из которых — монолог какого-либо типичного персонажа тогдашней действительности или диалог между ними, — такой маленький человек. Он не герой труда, не покоритель космоса, не образцовый комсомолец, о которых писали официальные газеты и прошедшие цензуру книги. Он может быть зэком, может быть алкоголиком, может быть шофером, который поднял руку на напарника. Но зато он настоящий, а не плакатный и плоский. У него есть внутренний мир, надежды, стремления, чувства, с ним интересно, его жалко…

Попробую конкретизировать. Высоцкого упрекали в поэтизации уголовников в блатных песнях. Но разве герои этих песен — матерые профессиональные преступники, жестокие и циничные, ненавидящие все цивильное? Если оставить в стороне шуточные блатные песни, в которых Высоцкий, как мы уже показали, издевается над наивными представлениями о цели литературы, то выяснится, что песни эти — вовсе не о настоящих матерых преступниках. Нет, их герои — просто шпана, хулиганы, которые любят побахвалиться, выставить себя «настоящими блатными», но на самом деле способны лишь в подворотне вечером прохожего избить да стырить что-нибудь, что плохо лежит, из озорства… Они даже и настоящей блатной фени не знают, так, два-три слова, хотя для законопослушных граждан, «фраеров» и этого хватает, чтоб до смерти напугаться такого «героя»… В худшем случае герой Высоцкого — лагерник, но не «авторитет», а «мужик», то есть не профессиональный преступник, а человек, севший случайно, по глупости вступивший в конфликт с законом:

«Сгорели мы по недоразумению.
Он за растрату сел, а я — за Ксению»

«…нас каждый день мордуют уголовники…»

То есть этот тот же самый паренек из шпаны, а то и вовсе «фраер», который оказался уже за колючей проволокой.

Показательно также, что преступники — герои этих песен Высоцкого — воюют с немцами в составе штрафных батальонов. Историки СССР знают, что настоящие профессиональные преступники отказывались брать в руки оружие в 1941 году и защищать советское государство — государство для них было врагом, а винтовка — символом вохровца. Тех заключенных, которые пошли защищать Родину, они презрительно называли «суками», «ссученными», что на блатном языке значит «продавшийся лагерной администрации, предатель». И потом после вой­ны в лагерях были целые войны между «ворами» и «суками»: когда получившие волю победители-штрафники, покутив и пограбив, снова попадали на нары, их там ждали ножи и заточки ревнителей уголовной морали — «воров»…

И Высоцкий не выдумал этот персонаж — приблатненную шпану — из некоего злого умысла разрушить мораль стойких советских людей, которые якобы ничего такого до Высоцкого не знали и не видели. Высоцкий взял его из жизни. В годы детства и отрочества Высоцкого — в конце 40-х — начале 50-х, когда в стране царил послевоенный разор и кривая преступности зашкаливала, такой шпаны было видимо-невидимо в московских дворах (об этом есть пронзительный фильм «Прощай, шпана замоскворецкая»). В те годы любой московский мальчишка, кроме разве что совсем уж отъявленных «мажоров» — детей дипломатов из сталинских высоток (которые увлекались другой — западной романтикой и становились стилягами и битниками), так или иначе водил знакомство с такой шпаной (тем более что советская школа была демократичной и в одном классе оказывались и дети начальников, и дети уголовников) и в той или иной мере подпадал под ее сомнительное влияние; чтоб не отличаться от других, старался выглядеть храбрым и отчаянным… Конечно, юный Высоцкий также иногда заигрывался, поэтизировал шпану, хотя чаще высмеивал ее, выставлял в комичном виде:

«Я здоров, чего скрывать,
Я пятаки могу ломать,
Я недавно головой быка убил»,

«с грабежу я прихожу,
язык за спину заложу
и бежу тебя
по городу шукать»,

но всегда при этом он жалел их, видел в них тоже людей, имеющих своеобразные представления о чести, справедливости, пусть и людей оступившихся, заблудившихся…

На этапе зрелости у Высоцкого начинает преобладать именно это понимание шпаны — как «маленьких людей», таких же, как остальные, только оступившихся. Обратимся к «Балладе о детстве». В ней есть глубокие строки, повествующие о наказе бывшего фронтовика-метростроевца своему сыну, который связался с такой шпаной.

Стал метро рыть отец Витькин с Генкой.
Мы спросили: зачем? — Он в ответ:
Мол, коридоры кончаются стенкой,
А тоннели выводят на свет.

Пророчество папашино
не слушал Витька с корешом.
Из коридора нашего
в тюремный коридор ушел.

Этим ребятам, поддавшимся сомнительным чарам полууголовного мира, противостоят в автобиографической песне Высоцкого такие же ребята, вышедшие из тех же коридоров, но ставшие законопослушными гражданами, честно служащими Родине и народу каждый на своем месте:

Дети бывших старшин да майоров
До ледовых широт поднялись,
Потому что из тех коридоров
Им казалось сподручнее вниз.

Они не идеальные пионеры и комсомольцы, сошедшие с плакатов. Они живые ребята, когда-то они тоже выменивали у немцев ножики, поддавались чарам субкультуры уголовной братвы, но затем одумались: простые и мудрые наказы их отцов — бывших фронтовиков перевесили…

И это же касается многих других персонажей песен Высоцкого.


5.

Те, кто называет творчество Высоцкого антисоветским, имеют и совершенно превратное представление о советской цивилизации. Они воспринимают советскую цивилизацию в соответствии с ее саморекомендацией, то есть отождествляют ее с тем пропагандистским образом, который она сама и создала. Согласно этой саморекомендации советская цивилизация — государство победивших в ходе революции свободных рабочих и крестьян, до самозабвения преданных идеалам марксистского коммунизма, не знающих ни пороков, ни разочарований, ни сомнений. А если и есть среди граждан государства рабочих и крестьян такие — замеченные в грешках или в сомнениях, то это — отклонения от нормы, вырожденцы, которых можно и нужно перевоспитывать (или явные враги, которых нужно уничтожать). Такими хотела видеть советскую цивилизацию ее элита — политическое, идеологическое руководство, да и многие рядовые граждане, попавшие под влияние пропаганды. Но это не значит, что такой она была в действительности. Впрочем, тот черный образ советской цивилизации — как сообщества рабов, униженных и оскорбленных, которыми манипулирует циничная и корыстная партократия, — рисуемый современной либеральной пропагандой, так же карикатурен и далек от истины, как и лубок советского агитпропа.

Высоцкий не очернял и не высмеивал советскую действительность. Действительность он просто изображал, конечно, иронично, с улыбкой, но не зло, а тонко, душевно, потому что сам был частью этой действительности. Высоцкий высмеивал штампы неумелой пропаганды, тот убогий, урезанный, заидеологизированный образ советской цивилизации, который навязывали всем работники идеологического ведомства (среди которых, кстати, большинство были будущими ярыми антисоветчиками типа Яковлева или Познера). И еще неизвестно, кто принес больше вреда советскому народу: те, кто создавал этот убогий неумный образ, или те, кто его высмеивал…

И в этом смысле Высоцкий был вполне советским поэтом, и его песни — подлинный памятник советской эпохе, по которым легче уловить ее дух, чем по пропагандистской продукции тех «пролетариев пропагандистского цеха», которые во время оно клеймили Высоцкого как антисоветчика и клялись идеалами коммунизма, а потом с легкостью сожгли партбилеты и стали клясть Советский Союз. Высоцкому удалось создать поразительный по своей творческой силе «социальный театр». Его песни написаны от имени множества различных живых, не приглаженных и не подретушированных персонажей советского обществ — шоферов, зэков, профессоров, колхозников, спекулянтов, евреев-диссидентов, солдат, офицеров. Каждый из них имеет свое мировидение, свою, пусть узкую и однобокую, правду, с которой автор не обязательно согласен (поэтому и глупо осуждать Высоцкого за слова его персонажей; Высоцкий, если выражаться терминами М.Бахтина, был не монологичен, а диалогичен и даже полифоничен), но каждый из них все равно человечен, а значит, достоит внимания и понимания или как минимум того, чтоб его выслушали — через поэта как через орган речи такой коллективной личности, как народ.

И песни эти именно советские, потому что в них выражены реальные, а не идеологические ценности советского общества, не те ценности, которые провозглашались с трибун, а те, которыми общество жило. Они, конечно, не были совершенно противоположны: с трибун говорили о коллективизме — и народ ценил коллективизм, с трибун говорили о справедливости — и народ желал справедливости, но идеологическая обертка не совпадала все же с бытийным содержанием в точности. Реальный коллективизм — это не только подвиги самопожертвования в «борьбе за урожай» (хотя и они были), но и, например, взаимопомощь в круге блатных знакомых, посредством которой удалось доставать дефицит. Но, как говорил еще Маркс, — наши недостатки — продолжения наших достоинств…

Итак, когда мы задаемся вопросом, было творчество Высоцкого советским или антисоветским, мы должны осознать: быть советским человеком — это вовсе не значило напоказ славить партию и правительство и приукрашивать действительность, замалчивая все ее недостатки. Быть советским значило верить в возможность справедливого общества, в победу мира, дружбы, бескорыстия, это значило ненавидеть несправедливость, эгоизм, накопительство. Принципами коллективизма, нестяжательства социализм, советский строй и отличался от капитализма, строя либерально-буржуазного. Такими и были миллионы граждан СССР, которые, возможно, не являлись образцами нравственности и не сильно разбирались в идеологии, но которые честно делали свое дело, служили обществу и Родине в меру своих сил и талантов. Как герои песен и стихов Высоцкого. Как сам Высоцкий.

Рустем Вахитов

Источник


ЕЩЕ ПО ТЕМЕ

СССР, «совок» и облик будущего России

Советский человек

Русский или советский?

О тех, кого помню и люблю (день памяти Василия Шукшина)

Русская авторская песня: фарс на смену традициям

Соломинка и бревно, или об «инфантилизме» советского человека

Советское обществоведение и шестидесятники

Расщепление российского народа

Осторожно, мутанты

Тем, кто ненавидит СССР

Наша Родина — революция

Сейчас на главной
Статьи по теме
Статьи автора
Видеорепортаж
loading videos
Loading Videos...
Партия нового типа
Центр сулашкина