Гоголь как зеркало эпохи: умонастроения и этностереотипы малороссийского дворянства

Алобан 13.06.2017 5:23 | Политика 45

Автор Андрей Владиславович Марчуков — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института Российской истории РАН.

Известен хрестоматийный отзыв Н.В.Гоголя о поэзии Т.Г.Шевченко и отношении к России, дошедший до нас в воспоминаниях писателя Г.П.Данилевского. Изумившая собеседников Гоголя сцена произошла в доме графа А.П.Толстого:

«— А Шевченко? — спросил Бодянский.

Гоголь на этот вопрос с секунду промолчал и нахохлился. На нас из-за конторки снова посмотрел осторожный аист.

— Какъ вы его находите? — повторил Бодянский.

— Хорошо, чтò и говорить, — ответилъ Гоголь: — только не обидьтесь, друг мой… вы — его поклонник, а его личная судьба достойна всякого участия и сожаления…

— Но зачем вы примешиваете сюда личную судьбу? — с неудовольствием возразил Бодянский: — это постороннее… Скажите о таланте, о его поэзии…

— Дегтю много, — негромко, но прямо проговорил Гоголь: — и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии. Нам-то с вами, как малороссам, это, пожалуй, и приятно, но не у всех носы, как наши. Да и язык…

Бодянский не выдержал, стал возражать и разгорячился. Гоголь отвечал ему спокойно.

— Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, — сказал он: — надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен. Доминáнтой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня — язык Пушкина, какою является евангелие для всех христиан, католиков, лютеран и гернгуттеров. А вы хотите провансальскаго поэта Жасмéна поставить в уровень с Мольером и Шатобрианом!

— Да какой же это Жасмéн? — крикнул Бодянский: — разве их можно равнять? Чтò вы? Вы же сами — малоросс.

— Намъ, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная, — продолжал Гоголь, останавливаясь у конторки и опираясь о нее спиной: — нетленная поэзия правды, добра и красоты. Она не водевильная, сегодня только понятная, побрякушка и не раздражающий личными намеками и счетами, рыночный памфлет. Поэзия — голос пророка… Ее стих должен врачевать наши сомнения, возвышать нас, поучая вечным истинам любви к ближним и прощения врагам. Это — труба пречистаго архангела… Я знаю и люблю Шевченка, как земляка и даровитого художника; мне удалось и самому кое-чем помочь в первом устройстве его судьбы. Но его погубили наши умники, натолкнув его на произведения, чуждые истинному таланту. Они все еще дожевывают европейские, давно выкинутые жваки. Русский и малоросс — это души близнецов, пополняющие одна другую, родные и одинаково сильные. Отдавать предпочтение одной, в ущерб другой, невозможно. Нет, Осип Максимович, не то нам нужно, не то. Всякий, пишущий теперь, должен думать не о розни; он должен прежде всего поставить себя перед лицо Того, Кто дал нам вечное человеческое слово…

Долго еще Гоголь говорил в этом духе. Бодянский молчал, но, очевидно, далеко не соглашался с ним. — „Ну, мы вам мешаем, пора нам и по домам!“ — сказал, наконец, Бодянский, вставая.

Мы раскланялись и вышли.

— Странный человек, — произнес Бодянский, когда мы снова очутились на бульваре: — на него как найдет! Отрицать значение Шевченка! вот уж, видно, не с той ноги сегодня встал.

Вышеприведенный разговор Гоголя я тогда же сообщил на родину близкому мне лицу, в письме, по которому впоследствіи и внес его в мои начатые воспоминания. Мнение Гоголя о Шевченке я не раз, при случае, передавал нашим землякам. Они пожимали плечами и с досадой объясняли его посторонними, политическими соображениями, как и вообще все тогдашнее настроение Гоголя».

Николай Васильевич Гоголь, природный малоросс, из «шинели» которого вышла вся русская литература, — как он сам пришел к общерусскому сознанию? Или оно было ему свойственно изначально? Увы, нет. И предлагаемая работа замечательного историка Андрея Владиславовича Марчукова посвящена трудностям формирования общерусской идентичности у самого Гоголя, окружающая среда, нравы эпохи и происхождение которого давали почву и для возможностей взращивания украинства как антитезы общерусскости. Гоголь преодолел этот соблазн, и оставил нам важный урок и пример.

Статья «Отзвуки „казачьего автономизма“ в умонастроениях малороссийского дворянства: взгляд через призму личности Н. В. Гоголя (первые десятилетия XIX века)» опубликована в издании: История народов России в исследованиях и документах. Вып. 7. М., 2016. С. 199–237.

Фото: Фрагмент портрета Н.В.Гоголя художника Анны Егоровой.


В одном из своих писем к А.О.Смирновой (урождённой Россет) Николай Гоголь заметил: «На произведениях же моих не основывайтесь и не выводите оттуда никаких заключений о мне самом. Все они писаны давно, во времена глупой молодости, пользуются пока незаслуженными похвалами и даже не совсем заслуженными порицаниями, и в них виден покаместь писатель, ещё не утвердившийся ни на чём твёрдом. В них точно есть кое-где хвостики душевного состояния моего тогдашнего, но без моего собственного признания их никто не заметит и не увидит»[1]. 

Александру Смирнову (одну из самых доверительных корреспонденток Гоголя) тогда заинтересовало его мироощущение, в особенности те аспекты, которые теперь назвали бы национальной самоидентификацией.

Поводом к разговору послужили довольно жаркие обсуждения в светских салонах не так давно вышедшей в свет поэмы «Мёртвые души» (1842 г.; а письма относятся к октябрю-декабрю 1844 г.). Ответы Николая Васильевича были разбросаны между прочими размышлениями о человеческой душе вообще и его, Гоголя, в частности. Вот и в процитированном отрывке он говорил о влиянии внутреннего (душевного) состояния на своё творчество.

Ответ Гоголя на вопрос Смирновой о его национальной идентичности уже сам по себе вызывает несомненный интерес. Но не менее глубока и затронутая в их беседе проблема отражения внутреннего мира писателя и любого творящего человека в предмете его творчества. А внутренний мир — это множество самых разных составляющих, начиная от индивидуальных особенностей психики и характера и заканчивая отразившейся в личности человека социальной действительности, в которой он рос, воспитывался и жил.

Гоголь, конечно же, не был исключением. Он предстаёт как своеобразное зеркало идей, национальных ориентаций, культурно-политических пристрастий, имевшихся в то время в Малороссии и в России в целом (прежде всего в образованной среде). В его личности отразились те процессы, которые проходили в современном ему обществе.

Вообще, личность Гоголя интересна в этом отношении двумя аспектами. Во-первых, своей художественной эволюцией и духовным развитием, которые непосредственным образом оказали решающее влияние на его национальное самоотождествление и понимание взаимоотношений России и Малороссии, малорусской и русской идентичностей. А во-вторых, тем, что эти личностные процессы происходили в переломную эпоху. Прежний мир с преимущественно донациональной системой социальных связей, легитимации и свойственными им идентичностями постепенно уходил в прошлое. А с конца первой трети XIX века на смену ему постепенно приходит новая эпоха — эпоха национализма, с такими общественными связями, где заметную (а впоследствии и решающую) роль стал играть фактор этнический, взятый не просто как культурно-этнографическая, но уже как политическая категория.

И это обстоятельство открывает двоякую возможность: как изучения личности и творчества Гоголя (и в том числе его взглядов на национальный вопрос) через призму постепенной смены двух эпох, так и изучения этих эпох через призму личности, творчества и самоотождествления писателя. В этом как раз и могут помочь те самые «хвостики душевного состояния», проскакивающие в его творчестве и переписке, и которые суть не только моменты личностно-психологического плана, но и стереотипов и настроений социальной среды.

Портрет Н.В.Гоголя работы Т.Г.Шевченко (Государственный Исторический музей, Москва)

Наиболее интересно у Гоголя его понимание русскости — своей, Малороссии, России, которое развивалось в нём вместе с его эволюцией как верующего человека и через постижение православия. Но не менее важна «отправная точка», с которой начались его искания, его ранние взгляды или, скорее, отложившиеся в его сознании проявления неких коллективных представлений. Здесь также кроется немало любопытного для понимания места Малороссии в России, умонастроений её жителей, положения малороссийской идентичности в иерархической системе идентичностей общероссийских.

Происходил Гоголь из малороссийского дворянства, вчерашней казачьей старшины. В имущественном отношении его семью можно отнести к дворянству среднепоместному. Так, в 1835 г. в их имении Васильевка насчитывалось около 200 душ мужского пола (в пору женитьбы родителей Николая Васильевича их было 130) и более тысячи десятин земли [2]. «Хвостики» взглядов этой социальной группы можно отыскать и у «раннего» Гоголя. Правда, в отличие от осмысления им того, что такое русскость, широко представленного на страницах его писем и ряда художественных произведений, следы этих настроений проступают лишь кое-где. Скажем, они проскакивают в нескольких письмах к М.А.Максимовичу, в беседах с польскими эмигрантами (реконструируемых по свидетельствам их самих), таких произведениях, как «Страшная месть» и «Тарас Бульба» (но лишь в первой его редакции). И, конечно, типичным для представителей этой социальной группы было начало самой биографии юного Никоши.

В 1829 г., после окончания Нежинского лицея (в котором обучались дети малороссийских дворянских семей), Николай Гоголь уезжает из Малороссии в Петербург. Преисполненный планами и мечтами о своей будущей гражданской службе, он летит в столицу. «…Здесь (в Петербурге. — А.М.) только человеку достигнуть можно чего-нибудь; тут тысяча путей для него», — объяснял Гоголь притягательность столицы в письме к матери [3]. И в этом он был совсем не одинок. Его мысли и путь были типичными для представителей малороссийских знатных кругов, с энтузиазмом шедших на гражданскую и военную службу Российской империи. Совершенно так же и Гоголь, мечтавший о великих делах, которые принесли бы пользу обществу, а ему — заслуженную славу (заметим, добытую своим трудом, а не богатством или заслугами предков), мыслит не в узко-провинциальных рамках, а в общероссийском масштабе и видит своим поприщем всю Россию [4].

Процессы постепенной интеграции гетманской автономии в Российскую империю и одновременного превращения вчерашней казачьей старшины в иерархическую структуру, стремящуюся заполучить экономические, социальные и политические права высшего сословия края, шли, то ускоряясь, то замедляясь, весь XVIII век. Итогом интеграционных процессов стала ликвидация Гетманщины и образование на её территории в 1785 г. губернской административной системы, такой же, как и в государстве в целом. Параллельно с административными преобразованиями произошло то, чего так долго ждала и добивалась казачья старшина. Она была инкорпорирована в состав российского высшего сословия, получила все права и привилегии, которые имело или обрело русское дворянство по указу Петра III о вольностях дворянских (1762 г.) и «Жалованной грамоте дворянству» Екатерины II (1785 г.). Одним из главных социальных завоеваний новой малороссийской элиты стало официальное подтверждение ее имущественных прав, прежде всего, на крестьянство. Вопреки утверждениям о том, что «российский царизм» закрепостил «украинцев», известный указ Екатерины II 1783 г. о введении на Украине крепостного права по сути просто закрепил уже существовавшие порядки, которые казачья старшина своей волей вводила в Гетманщине уже с конца XVII века.

На территории гетманской автономии шли два параллельных социальных процесса. Первый — это самоорганизация казачьей старшины в правящую группу Малороссии, присвоение ею социальных, экономических и политических функций региональной элиты, коими до этого обладала шляхта (в ходе восстания Хмельницкого устранённая, а частично инкорпорированная казачеством). Второй — это инкорпорация представителей местной правящей группы в общероссийские органы власти и социальные институты общества. 

Жители Западной и, в частности, Малой Руси, переселявшиеся в Русь Восточную (Московское государство), включались в её социальную структуру и раньше, до воссоединения Малой Руси с Россией. К примеру, в состав служилых людей входили черкассы и днепровские (заднепровские) казаки, нёсшие службу на южных рубежах Русского государства [5]. Ещё раньше переселялись сюда и поступали на службу члены княжеских и боярских родов. После же воссоединения на повестке дня оказался вопрос об интеграции (пока что в перспективе) уже не отдельных людей или небольших групп переселенцев, а целого края со своим специфическим социальным устройством и новоявленной правящей группой — казачеством. Интеграция малороссов в правящую элиту России началась уже во второй половине XVII века. Первым, пожалуй, стал гетман Иван Брюховецкий, который был пожалован боярским титулом. А боровшийся против Москвы и её украинских союзников правобережный гетман Пётр Дорошенко (подданный турецкого султана), после отречения от гетманства (в 1676 г.) остаток жизни мирно доживал на царском жалованье русским помещиком, владея вотчинами и крестьянами (кстати, великороссами) в Волоколамском уезде и подмосковном Яропольце. 

Кстати, просить царя и русскую администрацию пожаловать его «вотчинными местечками» Дорошенко принялся по своей инициативе. А в феврале 1682 г. он был назначен воеводой в Вятскую землю — обширный, богатый и стратегически важный регион, где прослужил до февраля 1684 г. [6].

Гетьман Петр Дорошенко 

В XVIII веке, особенно с его середины, этот процесс пошёл по нарастающей. Выходцы из Малой Руси стали всё чаще занимать посты, в том числе самые высокие, в российском государственном аппарате, армии, церкви и т.д. Что касается церкви, то любопытно заметить, что с 1700 по 1762 гг. в великорусских епархиях служило 120 митрополитов, архиепископов и епископов. Из них 70 человек (более 58%) были выходцами из Малороссии и Белоруссии, трое (2,5%) — представителями балканских народов и только 47 (чуть более 38%) являлось великороссами. Лишь в 1754 г. по указу Елизаветы Синод обязывался представлять на должности архиереев и архимандритов не только малороссов, но и великороссов [7].

Карьеру можно было сделать либо у себя в Гетманщине, либо в России. Но в Гетманщине возможностей для этого было, во-первых, меньше, а во-вторых, в каком-то смысле сделать это оказывалось даже труднее ввиду сложившихся в крае отношений, при которых наиболее важные и «хлебные» должности в местной администрации занимали представители высшей группы старшины.

По мере развития интеграционных процессов единства во мнении относительно судьбы Гетманщины среди старшины становилось всё меньше. Там имелись как сторонники сохранения автономных прав, так и сторонники полного слияния Малороссии с империей (например, А.Безбородко, П.Завадовский, В.Кочубей). И те, и другие одновременно были патриотами России и верными слугами государей, и не забывали о своём малороссийском происхождении.

Левицкий Дмитрий «Портрет А.А.Безбородко» Вторая половина 1780-х — 1790-е Холст, масло 82х67,5 Дворец-музей Павловск

Просто одни уже прочно чувствовали себя в российском обществе, а другие — ещё нет, и у них в иерархической системе лояльностей присутствовала и такая категория, как преимущественное соотнесение себя с казачьей старшиной, а через неё — с Малороссией как политической малой родиной. Держаться за автономные институты многие представители старшины продолжали вплоть до начала 1780-х гг., причиной чему был их собственный неурегулированный социально-экономический статус, а значит, и положение в государстве (именно как членов определённой социальной группы). Как только с этим вопросом возникла ясность, необходимость в гетманских институтах как гарантии собственного статуса (и в Малороссии, и в России) отпала почти полностью. 

Символично, что ликвидацию автономии и её интеграцию с административной системой страны готовили Андрей Милорадович и его подчинённые, по преимуществу малороссы. Екатерининские реформы 1775—1783 гг. резко активизировали и без того успешно осуществлявшуюся интеграцию малороссийской знати. Они открыли для малороссийского дворянства большие карьерные возможности — как в самих губерниях, так и на всём пространстве России и, конечно же, в столицах [8]. Огромная держава, сильная и динамично развивающаяся, имеющая влияние и авторитет в Европе, разгромившая своих основных врагов (а они для малороссов были теми же, что и для Москвы, что крайне важно для понимания успешности интеграционных процессов) — поляков и крымских татар, успешно воюющая с турками, завораживала, рождала в человеке гордость за право служить ей и носить имя русского или россиянина (что в те времена звучало как синонимы). А энергия и талант воздавались сторицей. Малороссийское землячество в столице было многочисленным и влиятельным и покровительствовало вновь прибывавшим землякам (наиболее могущественным сановником, оказывавшим такое покровительство, был канцлер Безбородко). Юный Гоголь тоже пошёл по проторенной дорожке. 

Его семья рассчитывала на помощь и поручительство Д.П.Tрощинского, высокопоставленного вельможи и чиновника, служившего при Екатерине, Павле и Александре и вышедшего в отставку с должности министра юстиции. Этот один из богатейших малороссийских помещиков, владевший более 6 тыс. крепостных и около 70 тыс. десятин земли, приходился Гоголям дальним родственником. Отец Гоголя, Василий Афанасьевич, служил в его имении приказчиком. Трощинский действительно написал два рекомендательных письма председателю Учёного комитета Морского министерства, генералу Л.И.Кутузову, чему мать Гоголя, Мария Ивановна, очень радовалась, замечая, что её сын прибудет в столицу «как родственник», а не «бесприютный сирота», и будет принят «немаловажным человеком»[9]. Так ехали учиться и служить многие его единоплеменники, рассчитывая на взаимную поддержку земляков и протекцию «немаловажных людей» из малороссов, а через них — и их друзей и коллег-великороссов.

Боровиковский Владимир «Портрет Д.П.Трощинского», 1819. Государственная Третьяковская галерея

Одновременно, как и многие прочие выходцы из Малороссии, юный Гоголь не забывал о своих обязательствах перед родным краем. Так, по свидетельству В.Я.Ломиковского (выпускника шляхетского кадетского корпуса, военного, а после — миргородского помещика), уезжая в Петербург «с великими намерениями», Никоша, помимо желания послужить Отчизне — России, обещался также «исходатайствовать Малороссии увольнение от всех податей»[10]. По всей видимости, эти сведения были получены Ломиковским от семьи Гоголя, а конкретно — от его матери. Но даже если и так, то всё равно нет причин сомневаться в том, что Гоголь мог пообещать такое, и, к тому же, это служит примером того, что подобные взгляды и желания могли быть распространены среди малороссийского дворянства (особенно тех его представителей, что были больше связаны именно с Малороссией).

И, надо заметить, что некое подобное «заступничество» они поспешили заметить, увидев его во вскоре появившихся «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Отмечая всеобщий интерес к книге, Мария Ивановна в письме к О.Трощинской отмечала: «Николай мой всё стремится быть полезным для своего края, и я несколько понимаю его цель; в сей книге (первой части „Вечеров“. — А.М.) он коснулся её; но в продолжении более будет»[11].

Вероятно, имелась в виду не только сама тема. То время было временем увлечения российского общества Малороссией. «Здесь так занимает всех всё малороссийское», — с удивлением писал Гоголь матери после приезда в Петербург [12]. И произведений на малорусскую этно-культурную тематику (литературного и этнографического плана) выходило тогда немало, в том числе из-под пера авторов-великороссов [13]. Возможно, внимание привлекло то место из «Ночи перед Рождеством», в котором речь заходит об аудиенции запорожцев у Екатерины II и упоминается их просьба «не губить верный народ», т.е. вернуть им автономию. А под просьбами запорожцев желающие могли попытаться усмотреть и намёк на пожелание таковой и для собственно Малороссии. 

Хотя с поры ликвидации Запорожской Сечи, а чуть позже и Гетманщины, прошло уже полвека, воспоминания о былых автономиях ещё сохранялись в памяти, время от времени оживляясь под влиянием тех или иных политических событий или административных мероприятий. Десятью годами позже, во время уже упоминавшейся переписки, А.Смирнова заметила Гоголю: мне кажется, «Вы питаете то глубоко скрытое чувство, которое обладает Малороссией». «И я родилась в Малороссии, воспиталась на голушках и варениках, и как мне ни мила Россия, а всё же я не могу забыть ни степей, и тех звёздных ночей, ни крика перепелов, ни журавлей на крышах, ни песен малороссийских бурлаков. Всё там лучше, чем на севере, и всё через Малороссию пройдём мы в Константинополь, чтобы одружиться и слиться с западными братьями славянами. А как и когда забудется, что некогда Украина была свободна, Бог весть»[14]. О наличии или отсутствии такого чувства у малороссиян Гоголь писать не стал, ответив лишь по существу вопроса — о собственном мироощущении (о наличии у себя «двух душ» — русской и малорусской, иными словами, о двух идентичностях). И высказавшись о желательности для Малороссии и России слияния в одно целое (в одну русскую «душу») — т. е. создания новой, единой и общей русской национальной идентичности. Но, как следует из других свидетельств, о наличии в Малороссии упомянутых Смирновой настроений он был хорошо наслышан (хотя сам их и не разделял)[15]. 

Возвращаясь же назад, отметим, что тему нижайших просьб запорожцев о возвращении им вольностей Гоголь дал всё же мельком, хотя сам факт уже показателен. И к тому же, Гоголь, тоже полунамёком, «развёл» интересы Малороссии и Запорожья, показав на их нетождественность. Сквозь, казалось бы, общую казачью историю проступает разное историческое прошлое регионов. Что произошло на той самой аудиенции запорожцев и примкнувшего к ним кузнеца Вакулы у Екатерины II? Простодушный, но честный кузнец своим восхищением ножками царицы и её «черевичками» фактически сорвал все планы запорожской делегации, приехавшей просить государыню «не губить Сечь». Но было ли у Вакулы (представителя той самой бывшей Гетманщины-Украины) и запорожцев что-то общее, помимо языка? Запорожцы, направляясь с бумагами в столицу, проезжают через его Диканьку. И это не просто констатация географических реалий. Запорожцы для Диканьки — это свой, но другой мир (недаром именно так они воспринимаются обитателями села и других местностей, где происходит действие «Вечеров»). Это мир, имеющий отношение к Украине, но не тождественный ей. «Хитрый народ!», думает про них Вакула, когда запорожцы, прекрасно умея говорить по-русски, в разговоре с государыней нарочно переходят с грамотного языка на простонародный, мужицкий. И точно так же цели запорожцев (сохранение самоуправления — ни о какой независимости они, как «верный народ», и не помышляют) для Украины в лице Вакулы не интересны и не так уж важны [16].

Что же касается продолжения темы «заступничества», то она в дальнейшем творчестве Гоголя сошла на нет. Взгляд на историю (и историческую географию), который был свойственен казачьей старшине и малороссийскому дворянству, был чётко выражен им в «Страшной мести» и первой редакции «Тараса Бульбы». Хотя ни намёков, ни полунамёков на взаимоотношения Малороссии с Россией там нет. Но затем его понимание истории, и в том числе казачьей и малороссийской, становится другим, что отразилось во второй редакции «Тараса Бульбы» и рассуждениях, отражённых в его переписке (этом ключе к пониманию личности писателя и его творчества). Именно по ним, а также сравнивая обе редакции, можно лучше всего проследить духовное развитие Николая Гоголя и понимание взаимоотношений России и Малороссии.

Михаил Александрович Максимович

Но среди огромного эпистолярного наследия Гоголя есть несколько писем к М.А.Максимовичу, относящихся к 1833—1834 гг. Это письма «раннего» Гоголя, к тому же, написанные в условиях крайнего душевного неустройства и напряжённого поиска себя. Однако в них оказались видны «хвостики» не только его личных настроений, но и некоторых установок, имевших хождение среди малороссийского дворянства.

Стремительный, буквально за два года, взлёт Гоголя к известности (которую ему принесли «Вечера на хуторе»), повлёк за собой нелёгкие поиски молодым человеком себя. Особенно тяжёлыми были 1833 — начало 1834 гг. Это был конфликт мечты и действительности. Государственная служба (о которой он мечтал) с её специфическим бюрократическим характером, не пришлась ему по душе. Прослужив около полутора лет, Гоголь оставляет службу и по протекции П.А.Плетнёва устраивается преподавателем истории в Патриотический институт.

Увлечение стариной даёт выход эмоциям молодого Гоголя, нередко испытывавшего стеснённость в средствах, живущего вдали от дома, да ещё в промозглом петербургском климате, который он так невзлюбил. Он изучает народные песни (малороссийские, галицкие, великорусские, западнославянские), читает исторические сочинения о Сечи (например, «Запорожскую старину» И.И.Срезневского). История увлекает Гоголя. И прежде всего история родного края. «Теперь я принялся за историю нашей единственной, бедной Украйны. Ничто так не успокаивает, как история», пишет он М.Максимовичу. «Мне кажется, что я напишу её, что я скажу много того, что до меня не говорили». Свои планы он раскрывает А. С. Пушкину: сначала написать историю Украины и юга России, а затем и всеобщую [17]. Для этого читает летописи, собирает любые материалы, которые могут помочь в работе.

Измаил Иванович Срезневский

«Я рад всему, что ни появляется о нашем крае», — это уже из письма И.Срезневскому [18]. Гоголь всей душой рвётся в Киев, где намеревается занять кафедру всеобщей истории в создаваемом в Киеве университете Святого Владимира, первым ректором которого позже был назначен его друг, профессор ботаники Московского университета Михаил Максимович. Причём, преподавать хочет именно историю всеобщую. «Я с ума сойду, если мне дадут русскую историю», пишет он Максимовичу, а когда тот удивился, почему он не хочет преподавать русскую историю, Гоголь пояснил, что «должность должна быть утешением, а она — тягость», и предмет «меня не будет занимать»[19]. В письме к матери (от 18 декабря 1833 г.) он подробней разъясняет это: предметом такого рода работы следовало скорее избрать «Малороссию, которую я знаю, нежели страны и людей, которых я не знаю ни нравов, ни обычаев, ни занятий»[20].

Итак, дело упиралось, прежде всего, в знание того, о чём собираешься писать или говорить. А добросовестное отношение к предмету было для Гоголя непременным условием творчества. По воспоминаниям же современников (скажем, П.В.Анненкова), молодой Гоголь «не обладал тогда необходимою многосторонностью взгляда. Ему недоставало ещё значительного количества материалов развитой образованности». Гоголь и сам рассказывал, как Пушкин советовал ему лучше знать то, о чём берёшься судить, дал «порядочный выговор» и «крепко побранил» за «легкомысленный приговор Мольеру»[21].

С середины 1833 г. Гоголь уговаривает Максимовича ехать в Киев. «Бросьте в самом деле кацапию, да поезжайте в гетманщину. Я сам думаю то же сделать и на следующий год махнуть отсюда. Дурни мы, право, как рассудишь хорошенько. Для чего и кому мы жертвуем всем. Едем! Сколько мы там насобираем всякой всячины! Всё выкопаем… Итак, вы поймаете ещё в Малороссии осень. Благоухающую, славную осень со своим свежим неподдельным букетом». «Туда, туда! В Киев! в древний, в прекрасный Киев! Он наш, он не их, не правда? Там или вокруг него деялись дела старины нашей», продолжает он убеждать товарища [22].

Гоголь хочет купить в Киеве домик. Петербургский климат становится всё нестерпимее, «душа сильно тоскует за Украйной», и он настойчиво торопит Максимовича ехать в Малороссию: «…ради всего нашего, ради нашей Украйны, ради отцовских могил, не сиди над книгами. Долой всё. Меньше готовиться и «работать с плеча»[23]. По мере того, как улетучивались надежды на получение кафедры, а Максимович всё не ехал в Малороссию, Гоголь впадал в отчаяние: «…влюбился же в эту старую толстую бабу Москву, от которой, кроме щей и матерщины, ничего не услышишь» — упрекает он друга [24].

Киевский университет, открытый в 1834 г., задумывался властями как форпост в борьбе за умы, лояльность и идентичность населения Юго-Западного края (Правобережья, но, в известной степени, и Левобережья тоже) — борьбы против полонизации и засилья там польскости, борьбы за его реруссификацию. Кстати, сам Гоголь прекрасно осознавал сложившуюся ситуацию и понимал необходимость деполонизации края. Об этом можно судить хотя бы на основании тех же писем к Максимовичу, где он говорит про Киев «он наш, он не их» — то есть, он русский, а не польский [25]. «Русский» в широком и подлинном значении этого слова, где под «русскостью» понимается также и «малорусскость» как её региональная разновидность. Кстати, именно такое понимание было присуще и российским чиновникам, стремившимся деполонизировать край и вернуть его к русским первоистокам.

Поэтому требования к преподавательскому составу нового университета предъявлялись серьёзные. И хотя у Гоголя имелись «зацепки» среди людей, способных повлиять на его назначение (в том числе высокопоставленных чиновников), оно в конечном счёте не состоялось. На вакантное место нашлись более подходящие кандидатуры (Гоголю всё же предлагалась работа в Киеве, но читать он должен был курс русской истории, и занимать менее высокую должность, на что он не согласился). И надо заметить, что чиновники, отвечавшие за подбор кадров (и прежде всего, попечитель Киевского учебного округа Е.Ф. фон Брадке), оказались правы. Летом 1834 г. преподавательскую работу Гоголь всё же получил — правда, не в Киевском, но зато в столичном, Петербургском, университете, и по всеобщей истории, которой он и хотел заниматься. Но, несмотря на успех отдельных лекций, в целом его преподавательская работа оказалась неудачной, причины чему крылись в личности Николая Васильевича и в том, что учёным по складу характера и ума он не был.

Итак, внутренний творческий кризис и карьерные затруднения (конфликт запросов и возможностей) вывели Гоголя из равновесия, и у него с досады прорвались некоторые штампы (вплоть до терминологических), усвоенные им из среды, из которой он происходил. Больше в его письмах ничего подобного уже не было. Весьма показательно эволюцию Гоголя отражает его отношение в Москве. Если в 1834 г. в досаде он отозвался о ней как о «толстой старой бабе», то уже в 1836 г. он называл её «старой столицей моей родины», которую в чужой земле он оберегает «как святыню»[26]. А потом были и другие признания в любви к Москве и москвичам. И вообще Гоголю Москву любил (как и Рим), видя в них города древних культур, в противовес нелюбимым Парижу и Петербургу как городам космополитическим и воплощениям бездушной цивилизации. 

Читать далее по ссылке: http://rusrand.ru/analytics/gogol-kak-zerkalo-epohi-umonastroeniya-i-etnostereotipy-malorossiyskogo-dvoryanstva

Сейчас на главной
Статьи по теме
Статьи автора
Видеорепортаж
loading videos
Loading Videos...

Популярное за месяц

Партия нового типа
Центр сулашкина