«И СТРАСТЬ И НЕНАВИСТЬ К ОТЧИЗНЕ…»

soiz [1231402] 27.01.2019 14:33 | Творчество 65

Пограничные ситуации заставляют работать сознание по-иному. И мне кажется, многие понимают или ощущают (спинным мозгом), что страна оказалась в пограничной ситуации. Там, за фанерной перегородкой времени, ворочается и дышит приближающееся будущее, мы напряженно вслушиваемся в эти звуки, замерев в томительном ожидании — что же нам откроется, когда фанерная перегородка рухнет.

Занят ли я каким-то делом, еду ли в транспорте или лежу на диване, а все перебираю мысли, как гроши в кармане, словно пытаясь что-то сосчитать. Я вспомнил, как после армии вчитывался в сборник стихов Блока. Некоторые стихи не касались души, некоторые сбивали своим ритмом, а некоторые сразу «цепляли», оставаясь в уме долгие годы. Есть у Блока такое стихотворение:

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм.

Три раза преклониться долу,

Семь — осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне…

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

И я сейчас его снова вспомнил, и снова ему подивился. Если бы не две последние строчки, то оно бы выглядело как вполне цельная сатира или просто излияние негодования. Но именно две последние строки все меняют и заставляют задуматься — а с каким же чувством его писал поэт? Стихотворение создает ощущение какой-то удушливой безысходности, именно «перины пуховые», на которых забываются в тяжелом (именно тяжелом!) сне, как бы материализуют эту удушливость. Проваливаешься в эту мягкость, как в трясину, погружаешься в тяжелое, похмельное забвенье, и вот уже нечем дышать. Общую безысходность подчеркивает и мотив религиозности, которая тоже предстает фальшивой, удушливой периной обрядности. Именно то, что даже религиозность безблагодатна делает замкнутость этого мирка полным, ведь именно сакральность и должна быть окошком в мир иной. Но и это окошко наглухо заколочено.

Но в конце Блок вдруг исповедуется в любви:

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

А что же тогда любит поэт? Не эти же «перины пуховые», не заплеванный пол церкви (именно заплеванный), которые вызывают у него содрогание. А что же тогда? Что?


А вот еще: 
Блок кричит через пропасть отчаянья о своей любви. Что же это за любовь такая?

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые, —

Как слезы первые любви!

Но разве это все не странно? Представьте этот образ: нищие, серые избы под вой ветра и вдруг — «как слезы первые любви». Что за любовь такая?

Другое его стихотворение сразу же начинается с признания в любви:

Русь моя, жизнь моя…

Это признание какое-то личное, проникновенное, вовсе не похожее на казарменный патриотизм, которым пичкает пропаганда. Блок любит Родину, как женщину. Так можно обращаться только к возлюбленной: «Русь моя, жизнь моя». Но тут же, через запятую: «вместе ль нам маяться?» и ясно, что история этой любви есть история страдания. И эта влюбленность связана с ужасом:

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?

Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!

Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться…

Вольному сердцу на что твоя тьма?

Знала ли что? Или в бога ты верила?

Что там услышишь из песен твоих?

Чудь начудила, да Меря намерила

Гатей, дорог да столбов верстовых…

Лодки да грады по рекам рубила ты,

Но до Царьградских святынь не дошла…

Соколов, лебедей в степь распустила ты —

Кинулась из степи черная мгла…

За море Черное, за море Белое

В черные ночи и в белые дни

Дико глядится лицо онемелое,

Очи татарские мечут огни…

Тихое, долгое, красное зарево

Каждую ночь над становьем твоим…

Что же маячишь ты, сонное марево?

Вольным играешься духом моим?

Блок влюблено глядится в лицо Родины, но с содроганием находит в нем дикую онемелость, татарские очи мечущие огни и тьму. Образ России страшный, апокалиптический. Красное зарево, сонное марево… Окаменевшее лицо с огненными очами… Когда только скользишь по этим строкам одним ленивым умом, не воспроизводишь в сознании образный ряд, то не понимаешь всего драматизма этого стихотворения. Блок любит свою Родину, которая есть его жизнь, или он ей ужасается?

У Максимилиана Волошина есть, как мне кажется, созвучное стихотворение о России:

Что менялось? Знаки и возглавья.

Тот же ураган на всех путях:

В комиссарах — дурь самодержавья,

Взрывы Революции — в царях.

Вздеть на виску, выбить из подклетья

И швырнуть вперед через столетья

Вопреки законам естества —

Тот же хмель и та же трын-трава.

Ныне ль, даве ль — всё одно и то же:

Волчьи морды, машкеры и рожи,

Спертый дух и одичалый мозг.

Сыск и кухня Тайных канцелярий,

Пьяный гик осатанелых тварей,

Жгучий свист шпицрутенов и розг,

Дикий сон военных поселений,

Фаланстер, парадов и равнений,

Павлов, Аракчеевых, Петров,

Жутких Гатчин, страшных Петербургов,

Замыслы неистовых хирургов

И размах заплечных мастеров…

Стихотворение еще более мрачное, но и время написание уже другое – 1920. Но обратите внимание на знакомый образ – ветер, как часть образа России. Только это уже не «песни ветровые» Блока, а бушующий ураган. Этому ветру у Волошина даже стихотворение посвящено «Северовосток»:

Расплясались, разгулялись бесы

По России вдоль и поперек

Рвет и крутит снежные завесы

Выстуженный северо-восток.

В этом ветре — вся судьба России,

Страшная, безумная судьба.

В этом ветре — гнет веков свинцовых,

Русь Малют, Иванов, Годуновых,

Хищников, опричников, стрельцов,

Свежевателей живого мяса,

Чертогана, вихря, свистопляса,

Быль царей и явь большевиков.

 

Ледяной ветер, в котором поэту видится судьба России – страшная, безумная, кровавая.

В другом стихотворении Волошин так говорит об этом роке:

 

Темен жребий русского поэта:

Неисповедимый рок ведет

Пушкина под дуло пистолета,

Достоевского на эшафот.

 

Ветер появляется, пожалуй, в самом страшном стихотворении Андрея Белого «Веселье на Руси»:

Раскидалась в ветре, — пляшет —

Полевая жердь —

Веткой хлюпающей машет

Прямо в твердь.

Бирюзовою волною

Нежит твердь.

Над страной моей родною

Встала Смерть.

 

Это роковое, смертоносное Нечто здесь тоже предстает в виде ветра, который оживляет страшную полевую жердь. И трагизм подчеркивается обращением поэта: страна – родная. Это мука не отстраненная, это мука от зрелища гибели чего-то родного. В предисловии к своему сборнику «Пепел» Андрей Белый писал: «Лейт-мотив сборника определяет невольный пессимизм, рождающийся из взгляда на современную Россию».

Это очень мягко сказано! Вот пейзаж России в стихотворения Белого:

РУСЬ

Поля моей скудной земли

Вон там преисполнены скорби.

Холмами пространства вдали

Изгорби, равнина, изгорби!

Косматый, далекий дымок.

Косматые в далях деревни.

Туманов косматый поток.

Просторы голодных губерний.

Просторов простертая рать:

В пространствах таятся пространства.

Россия, куда мне бежать

От голода, мора и пьянства?

От голода, холода тут

И мерли, и мрут миллионы.

Покойников ждали и ждут

Пологие скорбные склоны.

Там Смерть протрубила вдали

В леса, города и деревни,

В поля моей скудной земли,

В просторы голодных губерний.

Над Родиной встала Смерть и поэт от этой мрачной картины словно мечется, не зная куда сбежать, лишь бы этого ужаса не видеть. Он бьется как от горячечного бреда.

И в раздолье, на воле — неволя;

И суровый свинцовый наш край

Нам бросает с холодного поля —

Посылает нам крик: «Умирай —

Как и все умирают…»Не дышишь,

Смертоносных не слышишь угроз: —

Безысходные возгласы слышишь

И рыданий, и жалоб, и слез.

Те же возгласы ветер доносит;

Те же стаи несытых смертей

Над откосами косами косят,

Над откосами косят людей.

Роковая страна, ледяная,

Проклятая железной судьбой —

Мать-Россия, о родина злая,

Кто же так подшутил над тобой?

На что это похоже? «Над откосами косят людей». Если вы никогда не видели картину Брейгеля «Триумф смерти», то обязательно посмотрите.

Россия предстает не просто страшной, а почти инфернальной в своем ужасе. Она роковая, ледяная, проклятая, но при этом – она Мать. И поэт не забывает, что она мать. И он печалится о судьбе своей матери.

Поезд плачется. В дали родные

Телеграфная тянется сеть.

Пролетают поля росяные.

Пролетаю в поля: умереть.

Пролетаю: так пусто, так голо…

Пролетают — вон там и вон здесь —

Пролетают — за селами села,

Пролетает — за весями весь; —

И кабак, и погост, и ребенок,

Засыпающий там у грудей: —

Там — убогие стаи избенок,

Там — убогие стаи людей.

Мать-Россия! Тебе мои песни, —

О немая, суровая мать! —

Здесь и глуше мне дай, и безвестней

Непутевую жизнь отрыдать.

В этом надрывном состоянии невозможно сохранять равновесие, и вот поэт срывается и уже начинает рыдать от вида суровой, немой Матери. А потом слышатся и слова предельного отчаянья:

Довольно: не жди, не надейся —

Рассейся, мой бедный народ!

В пространство пади и разбейся

За годом мучительный год!

Века нищеты и безводья.

Позволь же, о родина-мать,

В сырое, в пустое раздолье,

В раздолье твое прорыдать: —

Туда, на равнине горбатой, —

Где стая зеленых дубов

Волнуется купой подъятой,

В косматый свинец облаков,

Где по полю Оторопь рыщет,

Восстав сухоруким кустом,

И в ветер пронзительно свищет

Ветвистым своим лоскутом,

Где в душу мне смотрят из ночи,

Поднявшись над сетью бугров,

Жестокие, желтые очи

Безумных твоих кабаков, —

Туда, — где смертей и болезней

Лихая прошла колея, —

Исчезни в пространстве, исчезни,

Россия, Россия моя!

Белый – блестящий художник. Образы стихотворения настолько ярки, что словно бы смотришь киноленту. И что же это за пейзаж? «Где по полю Оторопь рыщет» — это сильнее чем фильмы Хичкока! И опять этот пронзительный ветер, от которого не укрыться. Все это напоминает какую-то аномальную зону из «Пикника на обочине». И вот в слезах и ужасе поэт кричит от отчаянья:

Исчезни в пространстве, исчезни,

Россия, Россия моя!

Но ведь это же не холодная ненависть иностранца или западника, которые Россию просто ненавидят. (Тютчев: «Не поймет и не заметит/ Гордый взор иноплеменный/ Что сквозит и тайно светит/ В наготе твоей смиренной»). Белый даже в этом стихотворении называет Россию матерью, он не забывает, что она мать. И весь его надрывный ужас от того, что это мать, а не просто чуждое, страшное явление…

Волошин пишет:

И в мире нет истории страшней,

Безумней, чем история России.

Почему мне кажется все это важным. И почему я обращаюсь именно к поэтам, а не к более рациональным источникам?  Что вообще может доказать поэзия? Это ведь не точное знание, не факты.

Мне кажется, что поэзия именно важна тем, что касается областей, которые выходят за рамки рациональности. Она касается именно того, что весь рациональный инструментарий уловить и описать не способен. Разумеется, в данном случае я говорю о Поэтах с большой буквы, а не умельцах, способных рифмовать «кровать» и «твою мать».

Пушкин был поэтом с большой буквы и он нам о сути поэзии сказал нечто важное. Он говорит, что поэт в своем обычном состоянии не только не выше простых смертных, но очень часто хуже их:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

В своем обычном состоянии поэт ничтожнее самых ничтожных детей мира. Это говорит Пушкин, который сам ведал, что такое поэзия и вдохновение. Но так происходит, пока поэт находится в состояние «хладного сна».

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…

Вот, что такое подлинная поэзия. Поэт не своими словами говорит. Поэт – фактически одержимый. Его устами говорит Иное. Поэт – это проводник, он подобие шамана. И в состоянии поэтического транса, вдохновения ему открывается нечто такое, что недоступно двухмерной рациональности. Двухмерное не охватывает трехмерное, ему недоступна глубина. И когда поэты говорят что-то странное о России, то стоит к их словам прислушиваться. Хотя это послания образные, полные видений, страстных эмоций, они обращаются не к уму. Но Тютчев-то прямо указывает, что в познании России ум бессилен:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

Но в политической злобе дня, в дискуссиях используется для практических целей, в том числе, и поэзия, как аргумент в споре. В давней битве западников и славянофилов, либерастов и патриотов нередко прибегают к классике, в том, числе и поэтической. Вытаскивается какая-нибудь цитата «Страна господ, страна рабов» или еще что-то подобное: «Ага, вот Россия! Тюрьма народов!». В ответ патриоты вытаскивают патриотическую цитату: «Все совсем не так, вот какая Россия, а то лишь так, чепуха». И каждая из сторон рисует однобокую картину: либо России чудовищной, либо России идеализированной. Но ни те, ни другие – равно не правы. Россия совмещает в себе и чудовищные, и идеальные черты.

И глубокая любовь к России это на самом деле очень не простое чувство.

Вот Блок пишет в «Возмездии»:

…И отвращение от жизни,

И к ней безумная любовь,

И страсть и ненависть к отчизне…

И черная, земная кровь

Сулит нам, раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

Невиданные мятежи…

Есть у Павла Флоренского интересный труд «Имена». Я бы мог привести много цитат из него, но материал и так выходит слишком большим, и с каждым новым абзацем все меньше шансов, что кто-то дочитает его до конца («редкая птица долетит до середины Днепра»). Поэтому перескажу косноязычно своими словами. Флоренский говорит, что имя не просто звук, а некая почти магическая формула, воздействующая на человека. И он приводит интересные истории о подобном влиянии имен (например, Яков и Варфоломей). И хотя имя задает рамки характера, но не предопределяет то, как будет реализовываться. И у каждого имени как бы есть свой светлый вектор, и темный, негативный. И можно двинуться в ту или иную сторону. Т.е. имя как бы задает свой райский и адский полюса.Это вместе, это сразу – «И страсть и ненависть к отчизне…» Два противоположных, несовместимых чувства, гремучая смесь в одном флаконе, сводящая с ума, раздувающая вены, чреватая взрывами и потрясениями. И сказано – не просто некое неудовольствие, а именно ненависть, т.е. крайняя степень неприятия. И при этом влюбленность. Как же это возможно? И не безумие ли это, не шизофрения, не распад ли сознания?

А еще есть известная книга Даниила Андреева «Роза мира», которая у меня не вызвала особого восторга – ни по форме, ни по содержанию. Но Андреев в ней описывает, что и страны, и даже отдельные города имеют своих двойников – светлых и адских. Он, например, описывает параллельные Петербурги — светлый и темный — которые как бы находятся над и под реальным Петербургом. Можно, конечно еще вспомнить и об архетипе Тени в аналитической психологии, порассуждать и на эту тему. Но это опять будет слишком долгим. Лучше я напомню французскую комедию с Депардье «Между ангелом и бесом». Там по сюжету одному циничному бизнесмену для раскаяния посылают ангела-хранителя. Но для сохранения равновесия священнику посылают беса. И в разных мифах и сказках существует тема близнецов, которая, кстати, тоже анализируется в аналитической психологии (См. Мария-Луиза фон Франц «Феномены Тени и зла в волшебных сказках»). Так к чему я это все веду?

Образ России двойственен. Есть светлый Китеж-град, потаенный, незримый. И есть нечто другое — инфернальный двойник России, мрачный и губительный. Это зло местное, здешнее, оно как Оторопь рыщет по нашим полям, воет ветром, шевелит полевой жердью, дышит смертью. И очень долго можно говорить о том, что такое подлинное ощущение Родины. Очень часто влюбленность в Отечество связана не с внешним обликом страны, а с чем-то сокровенным и потаенным. С тем, что как лучик света пробивается к нам из-за туч. Если не учитывать эту двойственность, а все время стремиться либо к позитивной, либо к негативной однозначности, ничего в России не поймешь. А понимание находится почти на грани безумия, где рядышком  «и страсть и ненависть к отчизне» бурлят в сердце. Нет постоянства, нет сонливой статичности. Есть динамика накаленного противодействия. И пока горит огонь духа, пока есть устремленность к Китеж-граду, открывается светлый облик России. А когда угасает дух, происходит погружение в тяжкий сон (в перины пуховые), является иное, мрачное. Причем как действует этот темный двойник: он проникает в опустевшие оболочки и происходит отчуждение. Снижается накал духа в христианстве, и вот в нем поселяется мертвенное обрядоверие. (В «Братьях Карамазовых» черт говорит: «Моя мечта это — воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит. Мой идеал — войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей-богу так»). Снижается накал коммунистической идеи, и вот в отчужденных, холодеющих оболочках советского государства поселяется нежить. Зло, играя внешними формами, убивает их. Дьявола называют обезьяной Бога. Он кривляется и пародирует, ведя всякую форму к уничтожению.  И это понимание должно служить особой дисциплине духа. В первом послании к Фессалоникийцам апостола Павла говорится: «Духа не угашайте!» А Иоанн Златоуст пишет в комментариях: «Какая-то густая мгла, мрак и туман разлиты над всею землею». Как только дух гаснет – являются мрачные тени.

Сейчас на главной
Статьи по теме
Статьи автора