Предательство взрослых

iov75 23.04.2017 7:37 | Общество 27

События 26 марта потрясли меня не выходом молодых, поразила педагогическая вакханалия.

Первая мысль: обратиться с письмом к учителям. В мозгу торчало одно-единственное слово: «Остановитесь!» Наконец, вспомните, что название нашей профессии восходит к фигуре вселенского масштаба.

Как бы нас ни унижала власть, но, закрыв дверь классной комнаты, оставшись один на один с учеником (тоже великое слово), ты — учитель — ответствен не перед властью, а перед конкретными детьми. Тебе выпала честь провести их дорогами науки и культуры к тому, что называется, как говорил мой двенадцатилетний ученик Яша Вебер, «человечеством».

…Живут! Еще и как. И этот учитель, поносящий ребенка, спит спокойно. И не поперхнется, произнося гнуснейшие слова. А директриса отчитается перед православной Васильевой о патриотическом воспитании. 

Реакция учителей на события 26 марта — тест на уровень современного образования. 

Но есть еще что-то в реакции учителей, что не укладывается в рамки образования. Сегодняшний Песталоцци уже сотрудник охранки? И как это явление называется? Моя подруга Наталия Фиш заметила точно: «Предательство взрослых».

…События 26 марта продемонстрировали непреложный факт: мы не знаем тех, кого учим. Или делаем вид, что знаем. 

У детей есть другой учитель. Могущественней школьного. 

Это: 

ВРЕМЯ, 

В КОТОРОМ 

ОНИ ЖИВУТ. 

Жизнь, которую они проживают. Так что все попытки превратить школу в тотальный институт воспитания все равно не приведут ни к чему.

26 марта возвращает нас к событиям трехлетней давности. Это был, возможно, первый протест младших школьников. Он же был сигналом о движении малых сих. Уже в 2011 году жители Кострецкого поселения забили тревогу. Школу могут закрыть. Ответом на эту тревогу стало вранье властей всех уровней: от районного до областного. Борьба за спасение школы охватила жителей всего Кострецкого поселения. Об этом писала наша газета. 

И вот 17 октября 2013 года по требованию жителей приезжает глава района В. Елиферов.

В зал, где идет собрание, входят дети. Десять человек (3-й, 5-й, 6-й, 8-й классы). Восьмиклассник в единственном числе. В руках плакат — протест против закрытия школы. 

Глава администрации предлагает протестующим сесть. Ответ: «Мы молодые, постоим». 

Вот что мы забываем: они — молодые. 

А теперь о нас, взрослых. Все мои знакомые, даже ближайшие друзья, были убеждены, что детей кто-то спровоцировал. Есть такая ходячая фраза: спекуляция на детях. 

Допустить, что дети вышли по своей воле, никто не мог. 

Мотив у детей был один. Мотив великий и по сути своей гражданский. Спасти не просто школу, спасти свою деревню. 

Я говорила с каждым в отдельности. Спусковых механизмов протеста было много. 

Один увидел, как плакал его трехлетний брат, узнав, что тети Вики уже не будет. Он еще не успеет проснуться, а уже: «Тетя Вика, тетя Вика!» (это воспитательница малышовой группы, которая располагалась в школе). 

Другой испугался, что из деревни уедут люди. У этого девятилетнего мальчика была мечта — превратить города в большие деревни. И чтобы непременно были леса. 

Третий был озадачен тем, как первоклашки будут добираться до автобуса во тьме. Автобус в деревню не заходит. В деревне нет ни одного фонаря. А если дорогу заметет? 

Четвертый увидел, как две первоклашки в голос ревели, что их первой учительницы, которую они полюбили, в школе не будет. 

Пятый озабочен судьбой любимой технички тети Любы. Останется без зарплаты и пенсии. Живет одна. Помочь некому. Вот и корову пришлось отвести на мясокомбинат… 

Протест был замыслен задолго до собрания. Больше всего боялись, что узнают взрослые. 

И все-таки, как пришла идея протеста? Ларчик открывался просто. Они знали о своих правах. В их руках был документ: дневник, где написано, что ученик имеет право «на свободу совести и информации, на свободное выражение взглядов и убеждений». Это типовое положение об образовательных учреждениях. 

(Дорогая власть! Никогда не ври детям! Многие тебе не верят, но найдутся такие дети, как кострецкие, которые поверят. Пиши честно: «Ученик не имеет права свободно выражать свои взгляды и убеждения. Если не послушаешься, тобой займется полиция».) 

Проблема для моих собеседников была одна: форма протеста. Решили выйти на улицу с плакатом. 

И они вышли.

Итак, протестанты встретились лицом к лицу с властью. Каждый, с кем беседовала, сказали определенно: «Страха не было!» Но что-то меня останавливало сразу принять эту версию. 

В беседе с одиннадцатилетним мальчиком я попыталась ситуацию спроецировать на себя. 

— Вот я вышла с протестом. Но я оказалась не в толпе митингующих, где все свои, а столкнулась лицом к лицу с тем, против кого выступаю. Не с абстрактным понятием «власть», а с живым конкретным человеком, находящимся передо мной. Вот он сидит в президиуме собрания в окружении чиновников. Допускаю, что страха может не быть, но нечто вроде смущения я бы испытала. 

Мой собеседник держал паузу. Наконец сказал: «Это было что-то вроде ненависти». Потом с уверенностью: «Да, это была ненависть». 

Все-таки детство надо проживать как детскость. 

А через несколько дней в Кострецы прибыла полиция для изучения природы несанкционированного митинга. Скрытые и явные шаги преследования слегка наметились, но свернулись. Подал ли кто-нибудь сигнал сверху или решающую роль сыграл факт активной роли всего Кострецкого поселения? Такой активности ни в одной деревне, в которых бывала, не видывала. Казалось, деревня очнулась от спячки. Доминантной силой этого пробуждения стал родительский инстинкт. 

Итак, страха не было? Могли ли эти детки знать, что в умах депутатов Госдумы уже зрел закон об уголовной ответственности с двенадцати лет. Будь принят этот закон тогда, кто-то из митингующих уже сидел бы в кутузке. 

И снова вспоминаю своего ученика — «подпольщика» Сережу Гричушкина. У него, семнадцатилетнего, страх был. «Там возникает животный страх», — сказал он мне. А потом я получу сочинение о том, что страх возникает не столько перед властью, сколько перед будущим, которого может не быть. 

Но ведь и кострецкие митингующие тоже что-то говорили о потере надежды на будущее. 

«Патриотическое воспитание школьников», вышедших 26 марта, побудило вернуться к кострецкой истории еще раз. Хотелось узнать, как «воспитывали» после митинга смельчаков. 

И вот я снова в Кострецах. Спрашиваю учительницу Александру Дроздову, ту, которая лишилась своих первоклассников. О ней и плакали девчушки. А она не сразу понимает, о чем спрашиваю. Я повторяю. 

— Да вы что, Эльвира Николаевна, как это можно? Они ведь — за школу. 

Именно эту фразу: «Мы же — за школу», — сказал один из мальчиков, абсолютно убежденный в том, что дело с митингом правое. 

К чести местных властей, преследований ни взрослых, ни детей не было. 

Тогда, в 2013-м, я размышляла о том, почему В. Елиферову не пришла мысль поговорить с детьми. Один на один. И не стал бы тогда, может быть, десятилетний «бунтовщик» спрашивать: «Может ли быть власть честной во всей стране?» Допускал все-таки, что где-то честность еще есть. 

Прошедшие три года внесли такие коррективы в тандем «народ и власть», что кострецкая история, взбудоражившая журналистов, сегодня кажется идиллической.

Эльвира Горюхина

Сейчас на главной
Статьи по теме
Статьи автора