Дальние подступы и ближние проблемы

Евгений Сергеев 19.09.2017 6:32 | Политика 5

У меня почти готов большой-большой текст, который, видимо, можно будет развернуть в книгу. Весь, естественно, здесь опубликовать невозможно, но небольшой (относительно) отрывок, наверное, получится. Текст относится к понятию «международный терроризм», борьбе с ним и попытке объяснить, почему я считаю имеющийся тезис «борьбы» с ним, и уж тем более лозунг «борьбы на дальних подступах» сущим бредом и чистейшим враньем. Отрывок ниже тоже существенно «порезан» просто в силу его объема:

Человек — единственный известный живой вид в природе, который способен использовать информационный ресурс и превращать (конвертировать) его в иные ресурсы. Итогом овладения этой способностью стало формирование вокруг каждого человека своеобразной «оболочки», состоящей из трех основных информационных «полей».

Первое поле — поле реальности. То, что человек видит и ощущает сам, своими органами чувств, то, что он способен самостоятельно оценить в соответствии со своим жизненным опытом, воспитанием, склонностями, образованием и иными возможностями и инструментами обработки и систематизации информации.

Второе поле — виртуальность. Та информация, которую человек получает от других людей из их рассказов о ней. Естественно, что виртуальный мир в таком понимании всегда сопровождал человека разумного на протяжении всей его истории. Собственно, именно способность усваивать и обрабатывать виртуальную информацию и стала отличать человека от животного. С фактической точки зрения виртуальность является превращенной формой реальности, где и форма подачи информации, и ее содержание становятся независимы друг от друга и могут существенным образом отличаться от «реальной» реальности в зависимости от рассказа о ней со стороны источника информации и способности к её интерпретации потребителя этой же информации.

Наконец, третье поле — символьное. Самая сложная часть поступающей к нам информационной картины, а потому и требующая существенного упрощения. Сложное явление, событие, процесс символьным полем «маркируется» некоторым конечным рядом признаков, по которым человек упрощенно начинает воспринимать всё явление (событие, процесс) как единое целое. К примеру, достаточно «втиснуть» в некоторый небольшой перечень определений и констатаций такое сложное явление, как германский фашизм (пример в данном случае абсолютно условный), как обычный человек формирует свое мнение об этом явлении в виде короткого набора этических и фактических маркеров. Еще пример — какая-либо плата или узел современного электронного устройства (скажем, видеокарта) содержит миллионы элементов со своей сложной схемой, типологией, взаимосвязью. Тем не менее, обычному потребителю достаточно знать небольшой набор характеристик этого устройства, чтобы иметь возможность сравнивать его с другими, подбирать нужную ему конфигурацию и даже самостоятельно устанавливать это устройство в компьютер. Фактически необходимый нам набор характеристик такой видеоплаты играет роль символа, с помощью которого мы определяемся в своем выборе, при этом нам не требуется досконально знать и понимать устройство этой платы.

Три этих «поля» и формируют наше представление об окружающем мире.

Я лишь схематично и совершенно не вдаваясь в подробности этой большой, сложной и, несомненно, интересной темы, коснулся ее для того, чтобы перейти к основному вопросу.

Задача любой пропаганды заключается в том, чтобы создать в голове у своей целевой аудитории максимальное число символьных блоков, примитивизируя окружающий мир и придавая этим блокам нужный пропаганде (и её заказчикам) смысл и содержание. Эту задачу, кстати, решает и реклама: коммерческая, политическая и любая другая. Задача — упростить узнаваемость и создать нужный контекст рекламируемому или пропагандируемому субъекту, товару, явлению.

Общая схема решения такой задачи — через виртуальную реальность внедрить описание необходимого явления в символьное поле, упростить и примитивизировать его понимание и узнаваемость. Шампунь номер один — это … далее следует вбитый в подкорку слоган рекламной кампании. «Вона — працює» — и все сразу понимают, о каком политике идет речь. Ровно ту же цель преследовали и создатели определения «международный терроризм», подменив абсолютно неинформативным словосочетанием обширное, неоднородное, неоднозначное и совершенно точно непростое явление. Вбив в подкорку некий термин, ему был придан абсолютно однозначный смысл, причем даже попытка разобраться с сутью явления вполне может закончиться полновесным уголовным сроком для исследователя.

В итоге власть разных стран получила в руки инструмент, с помощью которого теперь возможно даже начинать войны, совершенно не заботясь об их обосновании и прикрытии. Ну кто же будет возражать против беспощадной борьбы со столь зловещим явлением, как «международный терроризм»? Только сами международные террористы, их пособники и подельники.

Думаю, не стоит упоминать, что термином «международный терроризм» впервые в современной истории была прикрыта агрессия против суверенных стран, совершенная Соединенными Штатами на основании крайне неоднозначного по результатам своего расследования теракта в Нью-Йорке. До этого более локально этот же термин в качестве обоснования борьбы с ним был использован и в России — после не менее сомнительных взрывов жилых домов в Волгодонске, Буйнакске, Москве и еще более странных «учений» в Рязани. Теперь же под вывеской борьбы с международным терроризмом Россия ведет столь же странную и крайне неоднозначную войну в Сирии, втягиваясь в нее все больше.

Опасность, которую таит в себе произвольное и практически безбрежное толкование этого термина, и вынуждает внимательно взглянуть на само явление. А действительно ли оно является тем, за что выдают его те, кто и использует его в качестве обоснования своей политики и своих решений? Не является ли международный терроризм и борьба с ним прикрытием каких-то иных планов, задач и целей?

Начнем, пожалуй, с того, что поймем смысл, скрывающийся за термином «террор».

Террор — это метод управления, основанный на системном насилии. Все виды террора в конечном итоге сводятся к двум основным, причем их различие настолько принципиально, что за каждым из них закреплено свое собственное устоявшееся название.

Собственно «террор» — это метод управления, где субъектом террора выступает государство. Объектом террора выступает какая-либо четко выбранная социальная группа. Государство обладает массой инструментов для навязывания своей воли, поэтому к террору оно прибегает в экстраординарных случаях, когда требуется ликвидировать кризис, неразрешимый с точки зрения существующих правовых механизмов. Соответственно, после ликвидации кризиса необходимость в терроре отпадает, и государство возвращается к обычной практике.

Второй вид террора — терроризм. Под этим термином понимают системное насилие, в котором субъектом выступает негосударственная группировка (организация), а объектом — государство. Целью террористов является навязывание своей повестки действующей власти и/или ее полный демонтаж с приходом к власти самих террористов.

Видов террора и терроризма имеется огромное количество, по ним пишутся исследования, диссертации, и естественно, что в двух абзацах невозможно раскрыть суть того и другого явления. Но в данном случае важно понять, что скрывается за этими терминами. Любой вид террора — это системное насилие, которое четко классифицируется по отношению к его субъекту.

Парадокс заключается в том, что большая часть сегодняшних государств созданы как раз террористами, то есть, людьми, которые пришли к власти путем системного насилия по отношению к предыдущему государству.

Особенно массовым строительство государств стало в период после Второй мировой войны. Распад колониальной системы вызвал к жизни такое специфическое явление, как национально-освободительные движения.

В документах ООН национально-освободительные движения представлены как «…временная форма существования государств, находящихся в процессе формирования и становления. Признание права наций и народов бороться во имя самоопределения, отражено в принятой в 1970 г. на 15-ой сессии Генеральной Ассамблеи ООН, Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам, а также в Декларации о принципах международного права, касающихся международных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом ООН.

Согласно международному праву борющиеся нации становятся участниками международно-правовых отношений после создания на определенных территориях определенных властных структур, способных выступать от имени населяющих эту территорию населения в межгосударственных отношениях ( Фронт национального освобождения Алжира, Народное движение за освобождение Анголы, Народная организация Юго-Западной Африки, Организация Африканского единства Организация освобождения Палестины). Они могут вступать в отношения с другими государствами и международными организациями, участвовать в работе международных конференций, пользоваться защитой норм международного права…

…Первичными субъектами современного международного права признаются нации и народы, которые ведут борьбу за независимость.Это вытекает из права наций на самоопределение – одного из важнейших международно – правовых принципов. Борющиеся нации признаются как субъекты международного права в лице органов национального освобождения…»

(Матвеева Т.Д. Международное право: Курс лекций. Издание третье, М 33 дополненное, стереотипное. — М.: Изд-во РАГС, 2009. — 252 с. ISBN 978-5-7729-0314-8)

Говоря иначе, системность антиколониальной борьбы и ее масштаб и массовость вынудили признать национально-освободительные движения субъектами международного права наравне с уже существующими государствами. Национально-освободительные движения становятся временной формой существования государства в период его становления.

Однако с течением времени ситуация начала трансформироваться и усложняться. Если на первом этапе существования национально-освободительных движений (НОД — не путать с российской группировкой «НОД» депутата Фёдорова — проектным симулякром действующей власти) их целью была борьба за национальный суверенитет, то затем, по достижению суверенитета, новые государства столкнулись с проблемой возрождения колониального господства под вывеской неоколониализма — то есть, системой подчинения и эксплуатации новообразованных государств со стороны бывших метрополий.

Неоколониализм стал замещать прежние колониальные отношения по двум основным механизмам: механизму долговых обязательств и механизму создания коллаборационистских элит и режимов, правящих в новых суверенных государствах. Можно подробно остановиться на каждом из них, но в данном случае более важно то, что трансформация коснулась и борьбы с неоколониализмом. Национально-освободительные движения, добившись формальной независимости и суверенитета, были вынуждены создавать новые формы борьбы с новой угрозой.

Если обратиться к историческим примерам, то можно сказать, что иракская революция 1979 года, свергнувшая шаха Резу Пехлеви, по сути своей стала революцией нового типа: антинеоколониальной. Режим шаха строго формально был суверенным и управлял вполне независимым с точки зрения международного права государством Иран, однако с фактической точки зрения Иран был типичной «новой колонией» Запада, управляемой коллаборационистским по отношению к народу страны режимом. Революция 1979 года в таком случае не имела четко выраженного национально-освободительного характера, но по сути своей была именно ею: ее целью было свержение прозападного режима и установление реально независимой власти, ориентированной на национальные интересы.

Клерикальный характер идеологии иранской революции в данном случае не позволяет прямо идентифицировать ее как национально-освободительную, по крайней мере с точки зрения устоявшейся классификации, но в реальности она, безусловно, ею являлась.

Проблема в том, что если Запад и советский блок неоднозначно относились к национально-освободительным движениям, но пытались использовать их в рамках логики Холодной войны, то по отношению к антинеоколониальным революциям отношение было гораздо более прохладным.

Постколониальные страны, созданные в рамках и условиях реалий противостояния двух крупнейших блоков, в той или иной мере были в них встроены, маневрируя между интересами СССР и США, продавая свою лояльность тому или другому блоку, причем в случае, если лояльность имела избыточный характер (что способствовало нарастанию внутренних противоречий), то выходом становился «переход» в другой лагерь. Примерно по такой схеме просоветский Египет, столкнувшись с невозможностью реализации социалистического проекта в рамках панарабской повестки партии Баас, переориентировался на США. Это было неприятно для СССР, но находилось вполне в рамках модели борьбы двух систем.

Иран, став практически первой страной, который сумел успешно освободиться от неоколониального господства, стал вести свою политику за рамками двуполярной системы устройства мира, в которой к двум противостоящим блокам Запада и СССР был добавлен так называемый Третий мир из «неприсоединившихся» стран, как вполне официально стал называться постколониальный мир государств, получивший формальную независимость в ходе национально-освободительной борьбы.

Иран стал враждебен как США, так, в общем-то, и Советскому Союзу, объявив коммунистическую идеологию «дьявольской». Оба блока увидели в новых субъектах новой борьбы уже с постколониализмом вызов существующему миропорядку.

Тем не менее случай Ирана был единичной флуктуацией. Неприятной, но в целом не очень опасной: существующая двуполярная система мира была очень устойчивой и гарантировала, что в основной массе постколониальные страны будут соблюдать установленные правила игры с теми или иными особенностями.

Всё изменилось, когда двуполярный мир рухнул. Проблемой для «неприсоединившихся» стран Третьего мира стала утрата целеполагания. Правящие национальные элиты умели маневрировать между интересами СССР и США, однако что им делать в условиях, когда маневрировать стало невозможно, они не понимали. Ответом стало «капсулирование» и замыкание элит на задаче сохранения личной власти и существующего проекта, каким бы проблематичным и противоречивым он ни был.

Фактически с начала 90 годов прошлого века на территории Ближнего Востока (я теперь буду ограничиваться рассмотрением только этого региона) все светские проекты зашли в глухой тупик. Противоречия стали резко накапливаться, при этом механизмом их разрешения стало паллиативное решение ужесточения режимов власти и управления.

Пожалуй, только Турция смогла выйти из тупика развития, причем нереволюционным, вполне системным путем, используя механизмы демократии. Светский кемалистский проект начал сворачиваться в пользу мягкой исламизации, причем стоит отметить, что Турция немедленно получила мощный толчок к развитию. Естественно, что смена проекта выглядит чрезвычайно непростой, сам переходный период создал свои собственные проблемы, которые серьезно тормозят общее развитие страны, но по крайней мере, был создан механизм разрешения противоречий. В других странах Ближнего Востока его так и не удалось создать, что в конечном итоге и привело к Арабской весне — революционному сдвигу, объективно неизбежному в силу неразрешимости существующего экзистенциального тупика, в который попали светские проекты региона.

Собственно, Арабская весна и стала катализатором стремительного роста процессов и явлений, которые сегодня в том числе и характеризуются очень неконкретным и абстрактным термином «международный терроризм». Проблема заключается в том, что вообще-то говоря, они (эти явления и процессы) таковым не являются. А потому тезис о «борьбе с международным терроризмом» лжив, и им прикрывают либо какие-то иные планы ведущих с ним борьбу государств, либо речь идет о невежестве провозглашающих лозунг борьбы с этим явлением. Но об этом ниже.

Эль Мюрид

arctus 12.03.2017 1:04 | Политика 0

  

Автор Анатолий Евгеньевич Несмиян (Эль Мюрид) — публицист, аналитик, писатель. Эксперт по ближневосточной проблематике. Союз Народной журналистики (Санкт-Петербург).

Концепция «борьбы на дальних подступах» выглядит привлекательной лишь в том случае, если о ней вести речь на орущих базарах, которые у нас почему-то называют ток-шоу. То есть, там, где основной задачей является отключение мозгов и включение эмоций, причем самого низкого уровня. Если переводить разговор в область здравых рассуждений, концепция начинает вызвать вопросы.

Буквально три года назад — в 2014 году — практически все эксперты, не говоря уже об официальных лицах, давали крайне осторожные оценки численности выходцев из России в отрядах боевиков в Сирии (причем не только ИГИЛ, а вообще всех боевиков) в десятки — максимум сотни человек. В 2015 году оценки серьезно повысились — речь пошла уже о тысячах. Путин в октябре 15 года оценил численность выходцев из России и СНГ в рядах ИГИЛ в 5–7 тысяч человек. Шойгу дал общую оценку численности ИГИЛ в 60 тысяч человек. Уже в феврале Шойгу отрапортовал об уничтожении 2 тысяч боевиков — выходцев из России.

Тем не менее, теперь оценка численности выросла чуть ли не вдвое — от 10 до 15 тысяч боевиков-выходцев из России и СНГ и примерно 4–5 тысяч из них — граждане России.

К цифрам, которые оглашают наши политики и придворные эксперты, стоит относиться с подозрением — эти цифры отражают в первую очередь политическую необходимость, однако факт в том, что при высоких потерях, которые несут боевики, численность выходцев из России и СНГ не падает. А возможно, и увеличивается.Такое возможно лишь в одном случае: когда у нас, на нашей собственной территории работает механизм, воспроизводящий боевиков. И этот механизм не ломается «борьбой на дальних подступах», здесь речь идет о «подступах ближних». Говоря иначе, вне зависимости от грандиозных побед «там» «здесь» происходит что-то, что заставляет людей браться за оружие и ехать на верную смерть, лишь бы не жить счастливой и зажиточной жизнью здесь. Что-то не в порядке в первую очередь у нас самих.

Мы прекрасно знаем — что именно не в порядке. Нет никакой счастливой и зажиточной жизни для всех. Она, конечно, есть — и колонны «роллс-ройсов» на горных дорогах свидетельствуют, что некоторые из жителей региона Северного Кавказа живут вполне сносно — возможно, что они мечтают о чем-то лучшем, но и так уже неплохо. Но это только некоторые. С остальными все гораздо хуже. Остальные и живут хуже потому, что по дорогам ездят колонны роллс-ройсов. Равно как и остальные жители России живут не так, как должны просто потому, что у кого-то есть домики для уточек и бассейны за госсчет стоимостью в 2 млрд рублей. Самолеты для личных собак и зарплаты в миллионы рублей в день при рекордных убытках руководимых ими государственных компаний. Но на всех остальных просто не хватает. Им предписано держаться и выживать.

Человек, попадая в ситуацию выживания (зачастую биологического выживания) выбирает одну из трех моделей поведения. Я уже писал как-то о них. 

Первая модель — конформизм. Попытка хоть как-то приспособиться. Психологически такой человек предельно агрессивно относится к любой негативной информации о будущем — просто потому, что ему ничего не остается, как истово верить в то, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Логика проста — ну не может же это быть вечно! Столь же истово он относится к любой позитивной информации — пусть она абсурдна, нелепа и откровенно лжива. Ничего другого в такой модели ему не остается.

Две другие модели поведения — разрушение. Одна модель — разрушение внутреннее, по которой человек уходит от действительности, направляя агрессию внутрь себя и своей социальной ячейки. Так появляется массовый алкоголизм, наркомания, разрушаются семьи, растет бытовое насилие. В этой же модели появляются «группы смерти», где подростки, и без того склонные к саморефлексии, попадают в руки опытных психопатов, ведущих их к саморазрушению. В общем, у этой модели много разных проявлений, но все они безопасны для власти, так как направлены не на нее. Поэтому борьба с первой и второй моделью поведения и не ведется. В лучшем случае имитируется.

Третья модель — разрушение внешнее. Агрессия направлена вовне. Эгоисты направляют разрушение в область криминала, становятся бандитами и разрушают чужую жизнь ради поднятия своей собственной. Альтруисты уходят в терроризм — то есть, попытку разрушения окружающего мира пусть даже в ущерб себе. И если криминал неопасен для власти (в сущности, в большинстве стран бывшего СССР к власти пришли как раз мафиозные структуры, срощенные с силовыми и бюрократическими, поэтому криминал для них социально близок и во многом служит кадровой базой), то терроризм — единственная из моделей, которая действительно потенциально угрожает действующей власти. 

Другой вопрос, что терроризм является неотъемлемой частью созданной системы грабежа наших стран. Он воспроизводится самой обстановкой безнадеги, социального неблагополучия, беспредельного воровства власти и приближенных к ней за счет всего остального народа. Доля альтруистов невелика, доля альтруистов, выбирающих путь борьбы, еще меньше. Поэтому особой проблемы они не доставляют — организационно террористы слишком слабы и не способны пошатнуть устойчивость существующих Mafia State. Обычных полицейских мер вполне достаточно, чтобы держать ситуацию под относительным контролем. Редкие теракты даже полезны для власти, так как дают ей основание для ужесточения контроля. 

Однако возникновение Исламского государства создало принципиально новую картину. У хаотичного терроризма появился вектор. Во многом существенное улучшение террористической обстановки на Северном Кавказе, Средней Азии связано не столько с работой спецслужб, сколько с появлением Исламского государства, которое и стало притягивать к себе и вбирать в себя весь тот контингент, который и готов был на вооруженную борьбу. ИГ дало цель, которой раньше не было или которая не выглядела привлекательной для большинства.

На каком-то этапе спецслужбы даже с облегчением восприняли новую картину, начав массово выдавливать потенциальных террористов из своих стран. С этим, видимо, и связан всплеск роста численности выходцев из России и СНГ в террористических структурах Сирии и Ирака — как ИГИЛ, так и иных боевиков — «умеренных» и аффилированных с Аль-Кайедой. В общей сложности по более-менее адекватным оценкам, сейчас во всех террористических группировках Ближнего Востока насчитывается порядка 10–12 тысяч выходцев из России, причем не менее тысячи-полутора из них — это славяне. Если учесть, что за пять лет войны примерно половина от этого количества, а возможно, и больше уже погибло, то общее число россиян ближе к числу 20 тысяч человек — огромное количество. Правило 10-10-10 никто не отменял: на 10 боевиков приходится примерно 100 готовых взять в руки оружие и около 1000 сочувствующих им. Это означает, что кроме 20 тысяч боевиков, воюющих в Сирии и Ираке, есть около 200 тысяч, готовых взять в руки оружие и порядка 2 миллионов сочувствующих. Это не мираж — молодежь Северного Кавказа заражена модой на ИГИЛ, у каждого второго в телефоне есть нашиды или ролики ИГИЛ, есть фотографии или любые другие свидетельства интереса к этой группировке. Интерес распространяется с модой, и славяне уже давно не редкость среди боевиков или среди прихожан подпольных молельных комнат радикальных проповедников. Среда унижения и безнадежности, которую генерирует современная российская человеконенавистническая действительность, работает лучше любых проповедников.

И вот теперь ситуация меняется. Исламское государство, у которого изначально было мало шансов на победу, а после неудачного блицкрига 14 года, когда ИГИЛ победоносно прошел по Ираку, но так и не сумел решить ключевую политическую задачу — захват Багдада и принуждение иракского правительства к миру на своих условиях, шансов у ИГ не осталось. ИГИЛ способен на победу только в ходе блицкрига. Затяжная война для него стратегически является катастрофой — слишком велик разрыв в ресурсах, оргвозможностях и технологиях со своими противниками. Выигрывая большую часть сражений, ИГИЛ проигрывает войну. Если в 14–15 и 16 годах деградация ИГИЛ происходила постепенно, то теперь (особенно, если в дело вмешаются регулярные и системные противники ИГИЛ как США), военное поражение становится вопросом относительно близкого времени. Американцы предполагают, что 17 год станет годом перелома, а в 18 году поражение ИГИЛ станет фактом. Так это или нет — говорить рано, но предпосылки, безусловно, реальны.

Однако радость от будущей победы над ИГИЛ выглядит натужной. Проблема остается. И эта проблема — «ближние подступы». Механизм, воспроизводящий террористов на нашей территории и территории стран СНГ, никуда не делся. Скорее, наоборот — кризис усугубляет общую ситуацию. Разрыв в доходах растет: уже публиковались данные о том, что богатейшие граждане России с ноября по февраль увеличили свое совокупное состояние на умопомрачительные 50 млрд долларов. Речь идет буквально о десятке самых богатых. Плюс есть чиновники, которые, судя по всему, тоже не слишком затягивают пояса. Масштабы воровства только растут — и все это лишь усугубляет катастрофические разрывы с остальной частью населения. Говоря иначе — конформистская модель выживания в таких условиях начинает сжиматься, а вот разрушительные модели — увеличивать свою долю.

Растет доля модели внутреннего разрушения и растет доля модели разрушения внешнего. Что говорит лишь о том, что террористическая угроза не только не снижается — она растет.

«Победа» над Исламским государством приведет к тому, что немалая часть боевиков вынужденно вернется домой. «Инфраструктура выживания» ИГИЛ рассчитана на 10–12 тысяч человек. Больше в подполье в Сирии и Ираке уйти не смогут. Остальные будут вынуждены либо уходить в новые «земли джихада», либо возвращаться обратно. Вернутся люди, обладающие опытом, авторитетом и главное — идеей. Тем самым вектором, которого раньше не было.

Отсюда простой вопрос — так ли разумна была «борьба на дальних подступах?» Если она в конечном итоге приведет к всплеску катастрофических событий уже на «ближних подступах»? Понятно, что наше сановное ворье под удары террористов будет попадать крайне редко — взрывать автомобили, пояса смертников и сыпать бомбы с беспилотников будут среди обычных людей. Тех самых зрителей телевизора, которые радостно сегодня хлопают в ладоши нашим грандиозным победам где-то там, далеко.

Евгений Сергеев 10.03.2017 22:47 | Сводки с фронтов 0

Концепция «борьбы на дальних подступах» выглядит привлекательной лишь в том случае, если о ней вести речь на орущих базарах, которые у нас почему-то называют ток-шоу. То есть, там, где основной задачей является отключение мозгов и включение эмоций, причем самого низкого уровня.

Если переводить разговор в область здравых рассуждений, концепция начинает вызвать вопросы.

Буквально три года назад — в 2014 году — практически все эксперты, не говоря уже об официальных лицах, давали крайне осторожные оценки численности выходцев из России в отрядах боевиков в Сирии (причем не только ИГИЛ(запрещен в России), а вообще всех боевиков) в десятки — максимум сотни человек. В 2015 году оценки серьезно повысились — речь пошла уже о тысячах. Путин в октябре 15 года оценил численность выходцев из России и СНГ в рядах ИГИЛ в 5-7 тысяч человек. Шойгу дал общую оценку численности ИГИЛ в 60 тысяч человек. Уже в феврале Шойгу отрапортовал об уничтожении 2 тысяч боевиков — выходцев из России.

Тем не менее, теперь оценка численности выросла чуть ли не вдвое — от 10 до 15 тысяч боевиков-выходцев из России и СНГ и примерно 4-5 тысяч из них — граждане России.

К цифрам, которые оглашают наши политики и придворные эксперты, стоит относиться с подозрением — эти цифры отражают в первую очередь политическую необходимость, однако факт в том, что при высоких потерях, которые несут боевики, численность выходцев из России и СНГ не падает. А возможно, и увеличивается.

Такое возможно лишь в одном случае: когда у нас, на нашей собственной территории работает механизм, воспроизводящий боевиков. И этот механизм не ломается «борьбой на дальних подступах», здесь речь идет о «подступах ближних». Говоря иначе, вне зависимости от грандиозных побед «там» «здесь» происходит что-то, что заставляет людей браться за оружие и ехать на верную смерть, лишь бы не жить счастливой и зажиточной жизнью здесь. Что-то не в порядке в первую очередь у нас самих.

Мы прекрасно знаем — что именно не в порядке. Нет никакой счастливой и зажиточной жизни для всех. Она, конечно, есть — и колонны «роллс-ройсов» на горных дорогах свидетельствуют, что некоторые из жителей региона Северного Кавказа живут вполне сносно — возможно, что они мечтают о чем-то лучшем, но и так уже неплохо. Но это только некоторые. С остальными все гораздо хуже. Остальные и живут хуже потому, что по дорогам ездят колонны роллс-ройсов. Равно как и остальные жители России живут не так, как должны просто потому, что у кого-то есть домики для уточек и бассейны за госсчет стоимостью в 2 млрд рублей. Самолеты для личных собак и зарплаты в миллионы рублей в день при рекордных убытках руководимых ими государственных компаний. Но на всех остальных просто не хватает. Им предписано держаться и выживать.

Человек, попадая в ситуацию выживания (зачастую биологического выживания) выбирает одну из трех моделей поведения. Я уже писал как-то о них. Первая модель — конформизм. Попытка хоть как-то приспособиться. Психологически такой человек предельно агрессивно относится к любой негативной информации о будущем — просто потому, что ему ничего не остается, как истово верить в то, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Логика проста — ну не может же это быть вечно! Столь же истово он относится к любой позитивной информации — пусть она абсурдна, нелепа и откровенно лжива. Ничего другого в такой модели ему не остается.

Две другие модели поведения — разрушение. Одна модель — разрушение внутреннее, по которой человек уходит от действительности, направляя агрессию внутрь себя и своей социальной ячейки. Так появляется массовый алкоголизм, наркомания, разрушаются семьи, растет бытовое насилие. В этой же модели появляются «группы смерти», где подростки, и без того склонные к саморефлексии, попадают в руки опытных психопатов, ведущих их к саморазрушению. В общем, у этой модели много разных проявлений, но все они безопасны для власти, так как направлены не на нее. Поэтому борьба с первой и второй моделью поведения и не ведется. В лучшем случае имитируется.

Третья модель — разрушение внешнее. Агрессия направлена вовне. Эгоисты направляют разрушение в область криминала, становятся бандитами и разрушают чужую жизнь ради поднятия своей собственной. Альтруисты уходят в терроризм — то есть, попытку разрушения окружающего мира пусть даже в ущерб себе. И если криминал неопасен для власти (в сущности, в большинстве стран бывшего СССР к власти пришли как раз мафиозные структуры, срощенные с силовыми и бюрократическими, поэтому криминал для них социально близок и во многом служит кадровой базой), то терроризм — единственная из моделей, которая действительно потенциально угрожает действующей власти.

Другой вопрос, что терроризм является неотъемлемой частью созданной системы грабежа наших стран. Он воспроизводится самой обстановкой безнадеги, социального неблагополучия, беспредельного воровства власти и приближенных к ней за счет всего остального народа. Доля альтруистов невелика, доля альтруистов, выбирающих путь борьбы, еще меньше. Поэтому особой проблемы они не доставляют — организационно террористы слишком слабы и не способны пошатнуть устойчивость существующих Mafia State. Обычных полицейских мер вполне достаточно, чтобы держать ситуацию под относительным контролем. Редкие теракты даже полезны для власти, так как дают ей основание для ужесточения контроля.

Однако возникновение Исламского государства создало принципиально новую картину. У хаотичного терроризма появился вектор. Во многом существенное улучшение террористической обстановки на Северном Кавказе, Средней Азии связано не столько с работой спецслужб, сколько с появлением Исламского государства, которое и стало притягивать к себе и вбирать в себя весь тот контингент, который и готов был на вооруженную борьбу. ИГ дало цель, которой раньше не было или которая не выглядела привлекательной для большинства.

На каком-то этапе спецслужбы даже с облегчением восприняли новую картину, начав массово выдавливать потенциальных террористов из своих стран. С этим, видимо, и связан всплеск роста численности выходцев из России и СНГ в террористических структурах Сирии и Ирака — как ИГИЛ, так и иных боевиков — «умеренных» и аффилированных с Аль-Кайедой. В общей сложности по более-менее адекватным оценкам, сейчас во всех террористических группировках Ближнего Востока насчитывается порядка 10-12 тысяч выходцев из России, причем не менее тысячи-полутора из них — это славяне. Если учесть, что за пять лет войны примерно половина от этого количества, а возможно, и больше уже погибло, то общее число россиян ближе к числу 20 тысяч человек — огромное количество. Правило 10-10-10 никто не отменял: на 10 боевиков приходится примерно 100 готовых взять в руки оружие и около 1000 сочувствующих им. Это означает, что кроме 20 тысяч боевиков, воюющих в Сирии и Ираке, есть около 200 тысяч, готовых взять в руки оружие и порядка 2 миллионов сочувствующих. Это не мираж — молодежь Северного Кавказа заражена модой на ИГИЛ, у каждого второго в телефоне есть нашиды или ролики ИГИЛ, есть фотографии или любые другие свидетельства интереса к этой группировке. Интерес распространяется с модой, и славяне уже давно не редкость среди боевиков или среди прихожан подпольных молельных комнат радикальных проповедников. Среда унижения и безнадежности, которую генерирует современная российская человеконенавистническая действительность, работает лучше любых проповедников.

И вот теперь ситуация меняется. Исламское государство, у которого изначально было мало шансов на победу, а после неудачного блицкрига 14 года, когда ИГИЛ победоносно прошел по Ираку, но так и не сумел решить ключевую политическую задачу — захват Багдада и принуждение иракского правительства к миру на своих условиях, шансов у ИГ не осталось. ИГИЛ способен на победу только в ходе блицкрига. Затяжная война для него стратегически является катастрофой — слишком велик разрыв в ресурсах, оргвозможностях и технологиях со своими противниками. Выигрывая большую часть сражений, ИГИЛ проигрывает войну. Если в 14-15 и 16 годах деградация ИГИЛ происходила постепенно, то теперь (особенно, если в дело вмешаются регулярные и системные противники ИГИЛ как США), военное поражение становится вопросом относительно близкого времени. Американцы предполагают, что 17 год станет годом перелома, а в 18 году поражение ИГИЛ станет фактом. Так это или нет — говорить рано, но предпосылки, безусловно, реальны.

Однако радость от будущей победы над ИГИЛ выглядит натужной. Проблема остается. И эта проблема — «ближние подступы». Механизм, воспроизводящий террористов на нашей территории и территории стран СНГ, никуда не делся. Скорее, наоборот — кризис усугубляет общую ситуацию. Разрыв в доходах растет: уже публиковались данные о том, что богатейшие граждане России с ноября по февраль увеличили свое совокупное состояние на умопомрачительные 50 млрд долларов. Речь идет буквально о десятке самых богатых. Плюс есть чиновники, которые, судя по всему, тоже не слишком затягивают пояса. Масштабы воровства только растут — и все это лишь усугубляет катастрофические разрывы с остальной частью населения. Говоря иначе — конформистская модель выживания в таких условиях начинает сжиматься, а вот разрушительные модели — увеличивать свою долю. Растет доля модели внутреннего разрушения и растет доля модели разрушения внешнего. Что говорит лишь о том, что террористическая угроза не только не снижается — она растет.

«Победа» над Исламским государством приведет к тому, что немалая часть боевиков вынужденно вернется домой. «Инфраструктура выживания» ИГИЛ рассчитана на 10-12 тысяч человек. Больше в подполье в Сирии и Ираке уйти не смогут. Остальные будут вынуждены либо уходить в новые «земли джихада», либо возвращаться обратно. Вернутся люди, обладающие опытом, авторитетом и главное — идеей. Тем самым вектором, которого раньше не было.

Отсюда простой вопрос — так ли разумна была «борьба на дальних подступах?» Если она в конечном итоге приведет к всплеску катастрофических событий уже на «ближних подступах»? Понятно, что наше сановное ворье под удары террористов будет попадать крайне редко — взрывать автомобили, пояса смертников и сыпать бомбы с беспилотников будут среди обычных людей. Тех самых зрителей телевизора, которые радостно сегодня хлопают в ладоши нашим грандиозным победам где-то там, далеко.

Сейчас на главной
Статьи по теме
Статьи автора
Партия нового типа
Центр сулашкина