Посмеёмся!

Александр Майсурян 11.09.2018 8:47 | История 105

Один из моих оппонентов, new_rabochy, которого я сгоряча в комментариях назвал троллем (признаю, ошибся, он просто не разбирающийся в предмете человек, а не сознательный тролль) написал о том, что необольшевики (подразумевается автор этих строк, и для меня это комплимент, хотя и не уверен, что заслуженный), мол, «скучные и серьёзные», шуток не понимают. Шутка его была о картине Виктора Коваленко «Покушение на Ленина». Автор апеллирует к идеям смеховой культуры М. М. Бахтина.

Спрашивается: верно ли, что большевики не любили смеяться? Нет, неверно. Однако смех — вовсе не такая простая штука, как кому-то может показаться.
А книжка Бахтина в 60-е годы, когда она вышла из печати, да и в ранние 80-е, выглядела как настоящая бомба! Лично автор этих строк перечитывал её много раз и до сих пор она мне нравится, не скрою. И не случайно раздосадованный ею Михаил Суслов, как говорили, сказал, что Бахтин «бьёт аллюзиями». Позднее последовала знаменитая полемика Лосева и Аверинцева против Бахтина. Проблема, однако, заключается в том, что оба они критиковали Бахтина справа, с консервативно-традиционалистских позиций. Хотя они нащупали несколько весьма уязвимых точек в его аргументации. А левой критики Бахтина, увы, так ниоткуда и не последовало. Никак нельзя назвать такой критикой и то, что последние лет десять-двадцать говорил и писал о Бахтине Сергей Кургинян. Это тоже повторение и продолжение тех же доводов Лосева-Аверинцева.

Разумеется, эта коротенькая заметка на такую основательную левую критику Бахтина вовсе не претендует, это всего-навсего указание на то, что она, такая критика, необходима. В чём эта критика может заключаться? Бахтин великолепно ниспровергает всё и вся. Но есть кое-что, что он не ниспровергает и не подвергает правильному (а это значит, классовому) анализу. Что же это? Смех. И на это тонко и точно указали, как ни странно, консервативно-клерикальные критики (Аверинцев был верующим христианином, что всячески подчёркивал, а Лосев — и вовсе монахом).

Михаил Бахтин: «за смехом никогда не таится насилие… смех не воздвигает костров… лицемерие и обман никогда не смеются, а надевают серьёзную маску… смех не создает догматов и не может быть авторитарным…»

Сергей Аверинцев: «Да, создавать догматы — это не функция смеха, но вот своей силой навязывать непонятые и непонятные, недосказанные и недосказуемые мнения и суждения, представления и оценки, т.е. те же «догматы», терроризируя колеблющихся тем, что французы называют peur du ridicule, — такая способность для смеха весьма характерна, и любой авторитаризм ей энергично пользуется. Смехом можно заткнуть рот как кляпом.

Вновь и вновь создается иллюзия, что нерешённый вопрос давно разрешен в нужную сторону, а кто этого ещё не понял, отсталый растяпа — кому охота самоотождествляться с персонажем фарса или карикатуры? Террор смеха не только успешно заменяет репрессии там, где последние почему-либо неприменимы, но не менее успешно сотрудничает с террором репрессивным там, где тот применим. «Смех не воздвигает костров» — что сказать по этому поводу? Костры вообще воздвигаются людьми, а не олицетворёнными общими понятиями; персонификациям дано действовать самостоятельно лишь в мире метафор, в риторике и поэзии. Но вот когда костёр воздвигнут, смех возле него звучит частенько, и смех этот включен в инквизиторский замысел: потешные колпаки на головах жертв и прочие смеховые аксессуары — необходимая принадлежность аутодафе. «За смехом никогда не таится насилие» — как странно, что Бахтин сделал это категорическое утверждение! Вся история буквально вопиет против него; примеров противоположного так много, что нет сил выбирать наиболее яркие. В Афинах, благороднейшем городе классической древности, великий Аристофан в единомыслии со своей публикой находил очень потешным мотив пытки раба как свидетеля на суде (в «Лягушках»)».

Оборву цитирование Аверинцева. Разумеется, он, несмотря на его консервативно-клерикальную позицию, по фактам абсолютно прав. Статья Аверинцева была опубликована на заре перестройки, а вся перестройка представляла собой не что иное, как блестящее применение «смеховой культуры» для сноса всех достижений и завоеваний прогресса, начиная с Февраля 1917 года, а отчасти даже и более ранних. То есть для целей совершенно реакционных.
А вообще, как говорил в те же советские годы Аркадий Райкин (цитирую по памяти, так что, возможно, неточно): «Смех бывает: идейный, безыдейный, оптимистический, пессимистический, нужный, ненужный, наш, не наш, язвительный, заразительный, иронический, саркастический, утробный, злобный, обывательский, злопыхательский, и от этого… как его… от щекотки».

Тут народный артист (который высмеивал чересчут «сурьёзную» классификацию смеха Владимира Проппа) попал, по моему скромному мнению, что называется, не в бровь, а в глаз. Именно смех от щекотки и можно посчитать самой первичной, физиологической, простейшей формой смеха. Из которой позднее развиваются и все остальные. Ведь что такое смех от щекотки? Это стремление освободиться от чего-то (например, ползущего по телу насекомого или клеща). На то же указывал и Аверинцев: «Смех — это не свобода, а освобождение; разница для мысли очень важная».

Если же расширить понимание смеха до бахтинских пределов, то получится, что в эпоху революции общество смехом освобождается, как говорил В. И. Ленин, «от всяких вредных насекомых, от блох — жуликов, от клопов — богатых и прочее и прочее».

Ну, а в эпоху реакции? В эпоху реакции смех выполняет чисто реакционную роль (см выше). Теперь вернёмся к тому, что написал мой оппонент: оказывается, он потешался над картиной, изображающей раненого выстрелами Владимира Ильича, в бахтинском, карнавально-смеховом смысле. Что ж, возможно, так оно и есть. Вот только какую социальную роль выполняет этот смех — революционную или реакционную? Вопрос, что называется, риторический. Может быть, он сродни смеху толпы во время аутодафе инквизиции, о котором справедливо напомнил Аверинцев? И уж конечно, тот, кто позволяет себе такой смех, не должен обижаться, когда это обоюдоострое оружие обращается против него самого. И вовсе не ограничивается смехом. Мы ведь начали с обсуждения 5 сентября, красного террора, не так ли?

Что там со вкусом и удовольствием писал уважаемый М. М. Бахтин про карнавальную (хотя при этом и вполне реальную) казнь Пошеяма?
Рабле: «Кобыла в ужасе припустилась рысью, затрещала, заскакала, понеслась галопом, начала брыкаться, на дыбы взвиваться, из стороны в сторону метаться… Кобыла поволокла его задом по земле, продолжая взбрыкивать всеми четырьмя ногами и со страху перемахивая через изгороди, кусты и канавы. Дело кончилось тем, что она размозжила ему голову, и у осанного креста из головы вывалился мозг; потом оторвала ему руки, и они разлетелись одна туда, другая сюда, потом оторвала ноги, потом выпустила ему кишки, и когда она примчалась в монастырь, то на ней висела лишь его правая нога в запутавшейся сандалии».

Бахтин: «Он [Пошеям] — враг обновления и новой жизни. Это — старость, которая не хочет родить и умереть, это — отвратительная для Рабле бесплодная и упорствующая старость. Пошеям — враг именно той площадной весёлой правды о смене и обновлении, которая проникала собой и образы дьяблерии… И вот эта правда, ставшая на время силой, и должна была его погубить. Он и погиб чисто карнавальною смертью через разъятие его тела на части».
Вот и посмеёмся.

Сейчас на главной
Статьи по теме
Статьи автора